меня издалека, будучи на горке, взвизгнула и, скатившись с неё, бросилась навстречу с радостной улыбкой.
Дочка у меня получилась на редкость незлобивым ребёнком. Иногда я не представляла, как она будет жить дальше, потому что Иришка не вредничала, даже когда ей полагалось это делать. Она легко делилась игрушками, не жалела и конфет, никогда не обижалась на чужие подколки, и даже когда один не совсем адекватный мальчик плюнул в неё на детской площадке, Иришка на него не обиделась и не заплакала. Просто с недоумением спросила у меня, злой он или просто больной.
Да, порой мне казалось, что это ненормально — быть настолько покладистым ребёнком, я ведь знала, как ведут себя дети у подруг, коллег и знакомых. Капризы — это святое, а Иришка всегда была послушной. Капризничала она только во время болезни, и именно по её изменившемуся поведению я, как правило, осознавала: с моим ребёнком что-то не в порядке. И действительно — после неожиданной плаксивости и надутых губ всегда появлялись сопли или температура.
Я сводила дочь к психологу: думала, мало ли, вдруг у неё и правда какое-то редкое отклонение, особая форма аутизма, при которой агрессия к окружающим отсутствует? Но ничего подобного — мне не сказали: нормальный ребёнок, просто такой характер. Бывают дети вредные с пелёнок, а бывают — вот такие. Вторые, конечно, реже — мне повезло.
В общем, Иришка была чудом во всех отношениях. Не только для меня, а в принципе — чудом.
Безумно похожим на Якова чудом…
— Мамочка! — дочь бросилась меня обнимать, крепко прижалась и поцеловала в щёку, когда я наклонилась. — Я тебя заждалась! Угадай, что мы с бабушкой cделали?
Угадать, что Иришка могла срукодельничать с моей мамой, было нереально — родительница у меня та ещё затейница. В плане всяких поделок на мне природа отдохнула, лепила и рисовала я весьма кривенько, а вот мама могла создать настоящий шедевр. Они каждую осень с Иришкой такие поделки делали из листьев, шишек и других природных материалов, что у воспитателей в глазах вспыхивали сердечки, как у персонажей диснеевских мультиков.
— Не знаю, Ириш. Открытку в школу на Первое сентября?
— Хм… — мой ребёнок почесал в голове. — А надо?
— Пока вроде нет. Возможно, на второе…
— Ага, или на третье, — засмеялась мама, наконец подойдя к нам — она, в отличие от Иришки, не неслась сломя голову, а спокойно шла с другого конца площадки. — Я календарь переверну, и снова…
— Ой, лучше молчи!
— Мы делали брауни с вишней! — не выдержала Иришка, подпрыгнула и хлопнула в ладоши. — Представляешь?! Бра-у-ни! С виш-ней!
— Ого, — я впечатлилась, — и как, получился?
— Мы ещё не пробовали, тебя ждали! Отнесли его только с бабушкой к нам домой, на стол поставили, чтобы остывал, и гулять пошли. Но он так пахнет, мама-а-а! — Иришка восторженно закатила глаза, и я засмеялась.
— Сладкоежка, — заключила мама, а затем спросила, обводя меня проницательным, рентгеновским взглядом: — Что с платьем?
— Села в лужу, — ответила я, подумав, что в лужу я села, увы, во всех смыслах.
И надо рассказать маме. Не при Иришке, конечно, после ужина. Может, она посоветует что-нибудь умное. Сама я до сих пор не представляла, что делать.
38
Полина
— А я говорила, — пожурила меня мама после того, как я чистосердечно призналась в неожиданной встрече с Яковом. Иришка к тому времени уже спала, налопавшись брауни от души, и мы с мамой засели на кухне, закрыв дверь. Я не боялась, что дочь услышит. Спала она крепко, как любой маленький человек с чистой совестью.
— Что ты говорила? — вздохнула я, грея ладони о чашку, полную ароматного чая. Ромашкового — мне нужно было успокоиться. Мама, называвшая подобный чай микстуркой от кашля, неприязненно покосилась в сторону моей чашки и продолжила:
— Говорила, что надо было признаться. Ещё тогда, Поль. Но ладно, что уж теперь прошлое ворошить…
— Ну, допустим, я бы призналась. Как ты и говорила, сразу после рождения Иришки, — прервала я её, сделав глоток настоявшейся ромашки. Тьфу. Мёд, что ли, добавить? — У Якова в семье только что свой ребёнок родился, а тут вдруг я. И что бы было?
— Иришка — тоже его ребёнок.
Да, мама всегда умела бить в лоб аргументами. Она у меня физик, то есть технарь, не то что я — лирик-гуманитарий.
— Я не про то, мам. Да, Иришка — его ребёнок, но внебрачный. И представь: там у него жена и сыновья, отношения только начали налаживаться, а раны — заживать, и тут вдруг я заявляюсь такая радостная: привет, у меня для тебя киндер-сюрприз! Да у Якова вся жизнь бы в одночасье разрушилась.
— А может, наоборот, откуда ты знаешь?
— Что — наоборот?
— Наоборот — построилась, Поль. Жизнь. Вот ты сейчас упомянула, что Яков и его жена на собрании вели себя как чужие люди.
— Поссорились, наверное. С кем не бывает?
— Поссорились настолько, что это было заметно окружающим? Зачем тогда вообще вместе пришли? Нет, Поль, скорее всего, их отношения так и не наладились, и Яков просто зря потерял время. Так бывает, ты же знаешь историю моей сестры.
О да, историю тёти Маши я знала очень хорошо. Вообще, если так посмотреть, женщинам в нашем роду что-то не очень везло с личной жизнью, пусть и по-разному — мой отец рано умер, а тётя Маша всю жизнь прожила с мужчиной, который от неё гулял. Дядя Вова — хороший отец и человек, в общем-то, неплохой, но кобель. По хозяйству ему цены не было, своих детей — сына и двух дочек — очень любил и проводил с ними времени не меньше, чем тётя Маша. А готовил как — пальчики оближешь! Во всём на него можно было положиться, кроме одного: верность в браке он не держал, не получалось. Каждый раз клялся и божился, что больше не станет, проходило время — и срывался.
Моей маме всегда было обидно за младшую сестру, которую она очень любила. Мама считала, что тёте Маше надо было развестись сразу, а не мучиться столько лет, пока дети не выросли. В результате она всё равно развелась, но ей уже за пятьдесят, и желание связываться с мужчинами у неё напрочь отсутствует.
