шмыгает носом и едва не всхлипывает, но раздувает ноздри и шумно выдыхает, сжав зубы.
Я же чертыхаюсь, бросая на Романа гневный взгляд. Неужели он не мог проконтролировать, чтобы Вера была не в курсе их встречи? Версию, что сам Артем ей рассказал о разговоре, я отметаю. Иначе бы она не ждала так сильно хоть какой-то весточки от него.
— Я ему не угрожал, — хмыкает Рома и мрачнеет, явно обескураженный тем, что Вера в курсе разговора. — Так что если это всё, что ты хотела мне предъявить, будь добра и сядь, уважь мать. Она весь день готовила ужин.
Раньше мне стало бы приятно, что он меня выделяет и не хочет расстраивать, сейчас же я вижу всё под другим углом. Он давит на ее чувство вины, провоцируя его и во мне. Изнутри поднимается протест, но первой реагирует Вера.
— Не собираюсь больше участвовать в этом фарсе, — ревет она и выбегает из-за стола.
Я едва успеваю нагнать ее у двери, как она резко влетает в свои кроссовки и выскакивает наружу. Я за ней, так как боюсь, что натворит глупостей, но она даже не оборачивается на мой зов. — Я прослежу, чтобы она не натворила глупостей, мам, — появляется рядом выскочивший следом Платон и тревожным взглядом смотрит на меня сверху вниз. — Ты уверена, что всё правильно делаешь?
— Яйцо курицу не учит, сынок.
Ему достаточно этого ответа, и он тоже выходит, накидывая на себя куртку.
Становится чуточку легче, что сын проследит за Верой, а на мужа злость лишь усиливается.
Когда я возвращаюсь за стол, Рома, Мел и Кирилл продолжают сидеть на местах. Мужчины возобновляют разговор о делах, будто ничего не произошло, а вот дочь расстроена.
— Вот и посидели в кругу семьи, называется, — потерянно выдыхает Мел и печально осматривает осиротевший стол. — Хорошо хоть детей на няню оставили.
Мне нечего ей сказать, я слишком опустошена. Благо, что Вера не подняла вопрос о своем усыновлении, так как старшие дети еще не в курсе, а у меня пока нет сил разбираться еще и с этим. Но рано или поздно и они узнают, ведь Вера не сможет вечно страдать по Артему.
В груди ворочается чувство вины и беспокойство, будто мы делаем с мужем что-то не то, но я душу его в себе и встряхиваю головой. Мы ведь желаем дочери только самого лучшего, чтобы она не наступила на грабли, которые мы можем вовремя убрать с ее пути.
Атмосфера семейного ужина безнадежно испорчена, так что Мел и Кир надолго не задерживаются. И вскоре мы с Романом остаемся в доме одни. Он выглядит мрачным, а я переживаю. И за дочь, и за ситуацию в целом.
— Я свою часть уговора выполнила, Рома, — предупреждаю я его, как только машина детей отъезжает от ворот. — Мел поверила, а с Верой ты сам накосячил.
Отношение ко всему Платона я опускаю, так как вряд ли смогу убедить мужа, что наш сын настолько наивен, как старшая дочь, чтобы поверить в тот бред, что я несла насчет сотрясения, но Рома на удивление кивает, не выказывая мне претензий.
— И я свою часть выполню, Полина, не сомневайся. Роман Верхоланцев свое слово держит, — холодно чеканит он, а затем скалится, окидывая меня странным, давно забытым взглядом. — Как уберешься, ступай в спальню. И надень белье пособлазнительнее.
— Что? — выдыхаю я и отступаю, чувствуя, как к горлу подкатывает отвращение и потрясение.
Рома ухмыляется, глядя на мое испуганное лицо, и наклоняет голову набок, нависая надо мной и будто загоняя в угол.
— За каждое решение и просьбу нужно нести ответственность, Полина. Ты лишаешь меня регулярной качественной разрядки, так что готовься, что спрашивать я с тебя в постели буду вдвойне.
Меня будто встряхивают, словно плешивого котенка, возят мордой по грязи.
Мужу что-то в моем взгляде и поведении не нравится, вон как его всего перекосило, а в глазах появилась ледяная ярость.
— И не смотри на меня таким взглядом, Полина. Это твой супружеский долг, который я стребую с тебя сполна.
Он претенциозно окидывает меня взглядом с головы до пят, а меня как отрезвляющей волной окатывает.
Я вдруг вспоминаю все те обидные слова, которыми он оскорблял меня вначале, и не могу удержать в себе яд.
— Что, Рома, теперь тебя мои морщины устраивают? Или мне отштукатуриться, чтобы тебе мерзко со мной ложиться в постель не было? — выплевываю я, чувствуя, как весь мой оплот мнимого спокойствия рушится, как карточный домик.
Глава 23
— Что, Рома, теперь тебя мои морщины устраивают? Или мне отштукатуриться, чтобы тебе мерзко со мной ложиться в постель не было?
Муж дергается, словно я плюнула ему в лицо, а я о своих словах не жалею. Невозможно долго держать в себе обиды, особенно чисто женские, когда твой собственный мужчина оскорбляет тебя и считает старой и некрасивой.
Роман хмурится, выглядит настолько недовольным и злым, что я делаю шаг назад, опасаясь, что он меня ударит.
— А ты мстительная, — прищурившись, выдавливает он из себя и изучает мое лицо, казалось, препарируя меня и пытаясь понять, что еще я скрываю.
От этого взгляда мне не по себе. Всё кажется, что он догадается о большем, чем уже понял.
— Я спущу тебе сказанное с рук, Полина. Признаю, что ты имеешь право на злость. Но не заигрывайся, я подобного поведения на постоянной основе не потерплю. Как прежде уже не будет, дорогая, я тебя предупреждал.
Голос его звучит предупреждающе, а поза угрожающая. Он дает понять, что я его жена и отныне должна знать свое истинное место.
Не сметь ему перечить.
Не раскрывать рта без его позволения.
Не оскорблять.
Повиноваться и делать только то, что ему по душе.
Плясать под его дудку одним словом.
— Ты бы хоть раз извинился, Ром, — выдыхаю я, чувствуя себя как-то потерянно. — Я все-таки твоя жена, мать твоих детей, а всё, что тебя волнует, это мои морщины, не дряблая ли у меня задница, и как я с тобой разговариваю.
Первая волна гнева уходит, оставляя после себя сосущую пустоту, и я чувствую себя одиноким цветком в пустом поле, которого грызут вредители.
А Рома ощущается шмелем, который только и знает, что безжалостно высасывать из меня нектар, а после долгих лет подпитки с удивлением и неприятием замечает, что я уже не та, что прежде.
— Я ведь человек. Женщина, Ром.
Не знаю, зачем я открываюсь ему, показываю слабость и боль. Но меня вдруг прорывает,
