спросила Руся. – Есть кто?
– У меня только брат, Фимочка. Он умер.
Руслана кивнула. Только сейчас, присмотревшись к Варваре, она уловила ее сходство с теми, кто хоронит близких. По своим служебным надобностям Руслана часто бывала на кладбище и узнавала те особые отметки, которые оставляет на лицах это место.
– Давно? – спросила она.
– Недавно. На днях похоронили.
Варя тихо заплакала, присев на диван рядом с Любой. Та взяла ее за руку и гладила нежно и робко.
– Он был известный врач, пришло много народу, говорили разные хорошие слова. Как же это глупо. К чему эти слова, когда человек уже умер? Нужно говорить раньше, пока он живой.
– Может, он там все слышит? Вы в это верите?
– Конечно, слышит. Только там эти слова ничего не значат, там они звучат как погремушки.
Руслана замолчала. Варя начинала ей нравиться. Правда, это не отменяло того, что она просто хорошая баба, без всякой чудотворной примеси, которая померещилась впечатлительной Любаше.
– С кем вы теперь? Понятно, что мужа нет.
Руслана многозначительно обвела взглядом комнату. Все барахло носило женский характер.
– Муж умер.
– А дети есть?
– Сын. Был. Умер.
– Многовато смертей, – подытожила Руслана.
– Одной не хватает до полного комплекта. – Варя едва заметно усмехнулась.
– Это чьей же?
– Моей.
То спокойствие, с которым Варвара это сказала, не имело ничего общего ни с плаксивым кокетством, ни с истеричной решимостью умереть всем назло. Просто и буднично сказала, как о давно решенном вопросе.
– Стоп! – взорвалась Руслана. – Это что за пораженческие настроения? У нас полстраны вдовы, и ничего, живут. А братья вообще не у всех есть. Сын – это, конечно, горе великое, но в войну миллионы женщин сыновей теряли и жили после этого. Давай-ка заканчивать с этим. Вот у меня ни мужа, ни сына отродясь не было. Мне, что ли, живой себя похоронить? Да не выстругали в мире еще такую лопату, чтобы меня закопать!
Варвара рассматривала Руслану как диковинную птицу, слегка склонив набок голову. В ее взгляде любопытство постепенно сменялось симпатией.
– Чаю хотите? – неожиданно спросила она.
– А как же? Да ведь, Любаша? У нас и пряники есть. – Руслана вытащила из сумки пакет. – Мы мятные любим.
– Вкусные, – с жаром подтвердила Люба.
– Химия, конечно, голимая. Дерьмо, проще говоря, но других за эти деньги не купишь, – уточнила Руслана. И тут же без перехода: – А чашки чистые есть? Нет, я сама перемою. А то потом пронесет от какой-нибудь дизентерии…
И она пошла на кухню, откуда раздался мощный окрик:
– Ну ты даешь! Какой притон для тараканов развела!
Руслана вернулась в комнату, держа в руке невесть откуда извлеченное чистящее средство, и толкнула речь:
– Вот умрешь ты, придут в дом чужие люди, соседи, коллеги и прочие прохиндеи. Будут потом судачить, что ты грязнулей была. Тебе оно надо? Я бы на твоем месте перед смертью все вымыла до блеска, в шкафах все по полочкам разложила, шторы перестирала. А потом и умирать можно. Только после уборки, глядишь, и умирать расхотелось бы.
На этой высокой ноте Руслана, закатав рукава и сняв с груди брошку, выдвинулась сражаться с беспорядком на кухне.
– Люблю Русю, – как будто невпопад сказала Люба.
Но Варя ее поняла. И улыбнулась впервые после смерти Фимы.
Дар
С того дня поездки к Варваре стали регулярными. Сестры припасали вкусненькое, прихорашивались, покупали подарки, обязательно что-то практичное, от ночнушки до чайника, и выдвигались в гости. Звали к себе, чтобы соблюсти очередность, но Варя наотрез отказывалась, став затворницей со стажем.
Диктатор по имени Руслана заставила Варю переодеться в новый халат, усыпанный ромашками, на которых сидели жирные пчелы. Халат ей подарили в честь хорошего настроения. Теперь Варя приобрела благообразный вид, особенно после того, как Руслана подстригла ее патлы и покрасила хной, смешанной с басмой.
Три одинокие тетки прижались друг к другу и грели себя этим единением.
На Вариной кухне было съедено столько пряников и выпито столько чая, что плотина, ограждающая Варварин мирок, подмылась, рухнула, и оттуда мощным потоком обрушилась правда о ее жизни.
Не было никакого исповедального монолога. Лишь отдельные эпизоды, смешные зарисовки, горькие реплики, невзначай оброненные фразы, неожиданно брызнувшие слезы, подрагивание ресниц, словом, гора деталей, из которых Руслана смогла собрать макет Вариной жизни. И про щедрый Крым, и про суровую Колыму. И про стойкого Василия Ивановича, и про маленького Витюшу. И про странную чукотскую женщину, после встречи с которой Варваре открылась жуткая правда про сгоревшую гречку и сгоревшего от температуры сына.
Из этого прошлого тянулись побеги в настоящее. Руслана, изначально полная снисходительного скептицизма, вдруг поймала себя на безоговорочной вере в странные способности Варвары.
Правда оголялась постепенно. Как кочерыжка скрыта под многими слоями капустных листьев, так и уникальный дар Варвары прятался за обычными разговорами. Постепенно оговорки превращались в доверительную откровенность, а потом и вовсе стали общим знанием на троих. Да, Варвара может влиять на чужие судьбы. Это не враки, лишь странная изнанка обычного порядка вещей. И дар, и проклятье, неотделимые друг от друга. Нести их, как вериги, тяжело, а сбросить с себя невозможно. Потому и просит душа Вари смерти, чтобы освободиться от того проклятого дара, который против своей воли получила от женщины в черном, однажды пришедшей к ним в дом.
То, во что Руслана не могла бы поверить, сидя у себя за изготовлением кладбищенских цветов, становилось не просто правдоподобным, но единственно возможным устройством бытия, стоило ей приехать в эту квартиру и посмотреть в глаза Варвары, промытые обильными слезами.
Затворничество Вари стало понятным и объяснимым. Это не форма психического отклонения. Скорее добровольно принятая аскеза, суровое отлучение себя от мира, где много несправедливости и страданий. Варвара не может быть безучастной. Хочет того или нет, внутри нее запускается какой-то реактор, карающий или милостиво спасающий. Она становится грозным судьей, на что не может дать себе права. Внутри живет сила, с которой она не может совладать. Видя плохого человека, она навлекает на него несчастья, как спускают свору собак. И не может простить себе роль палача, воет в подушку и приговаривает себя к пожизненному заключению в одиночной камере, в которую превратилась ее квартира. Редкие походы в магазин за самым необходимым, где она старается не видеть и не слышать ничего и никого. Таков ее мир.
Он нарушился, когда брат Фима положил ее в больницу. К счастью, ей попались хорошие соседки. Это самая большая удача. Варя помогла им и испытала радость. Правда, заплатить пришлось чувством, что кто-то проделал в ней дырочку,
