вкрадчивым голосом, чтобы дети не слышали.
— Петрова, а ты полна сюрпризов. Никогда бы не подумал, что за твоими строгими блузками скрывается такой... стратегический запас.
Смотрю на него так, что, кажется, могу прожечь дыру. И замечаю, как он отворачивается, быстро проводя рукой по шее. Ага, попался. Его хвалёное хладнокровие дало трещину. Мурад не просто шутит. Он заинтригован. И это пугает меня ещё больше.
Вечером, когда грузчики уезжают, Артур подходит к двери моей новой комнаты. Он смотрит на меня своими не по-детски серьёзными глазами.
— Я буду спать здесь, — заявляет, указывая на коврик перед моей дверью.
— Зачем, милый? У тебя есть своя комната.
— Я буду вас охранять от папы, — с обезоруживающей серьёзностью поясняет он.
Что-то тёплое и нежное ворочается в груди. Этот маленький, отважный мужчина готов защищать меня от собственного отца. Видимо подслушивали вчера наш разговор о контракте... Присаживаюсь перед ним на корточки.
— Спасибо, мой защитник, но я думаю, что справлюсь. Папа сегодня очень устал, он не будет хулиганить. Договорились?
Не успеваю я закрыть дверь, как на пороге, словно ураган, возникает Патимат. Она вернулась от сестры, нагруженная сумками с едой и неиссякаемой энергией.
Она начинает носиться по дому, раздавая указания, распаковывая контейнеры и развешивая в проходах узелки с травами и синие бусины.
— От сглаза вешаю, — поясняет, прикрепляя очередной оберег над дверью в гостиную. — Чтобы любовь в доме была и злые языки отсохли.
Патимат бросает на Мурада такой взгляд, что я понимаю: под «злыми языками» подразумевается не только Тимур Осипов, но и все бывшие и, не приведи Всевышний, будущие пассии её сына.
Когда она доходит до двери моей спальни, то достаёт самый большой оберег.
— А сюда — самый сильный! — заявляет, вешая его на ручку. — От дурных мыслей! Особенно от мужских дурных мыслей!
Патимат поджимает губы и смотрит на Мурада так, словно он главный кандидат на проклятие. Мурад демонстративно закатывает глаза. Я же отворачиваюсь, чтобы скрыть вспыхнувший румянец.
Наконец, ближе к ночи, измотанная до предела, я добираюсь до своей комнаты. Моя личная территория. С наслаждением закрываю дверь на замок и прислоняюсь к ней спиной, выдыхая. Пункт четвертый контракта выполнен. Отдельные спальни.
И в этот момент я понимаю, что стена, смежная с комнатой Мурада, вибрирует. С той стороны раздаётся покашливание. Замираю, прислушиваясь. Внезапно раздаётся шум воды. Он принимает душ.
Я стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. И тут до меня доносится ещё один звук. Он поёт. Тихо, немного фальшиво, но с чувством. Старую, до смешного нелепую песню.
— Надежда — мой компас земной… А удача — награда за смелость…
Мурад Хаджиев. Акула бизнеса. Циник и плейбой. Стоит под душем и поёт советский хит про Надежду. Мысли в голове путаются. Почему именно эта песня? Неужели этот циник на что-то надеется? Что наш безумный план сработает? Или это просто случайность, а я уже схожу с ума, ища тайные знаки в его фальшивом пении?
Стою, прижавшись ухом к прохладной стене, и слушаю этот до смешного интимный, домашний концерт. Воображение рисует картины, от которых по телу разливается жар. Пульс стучит в висках, отдаваясь гулом в ушах, а в голове звучит одна-единственная, настойчивая мысль.
Мне начинает отчаянно хотеться, чтобы наш контракт оказался просто филькиной грамотой.
Чур, Марьям, чур! Похоже мне требуется ещё один оберег...
Глава 18
МУРАД
Утро в новом доме обрушивается на меня хаотичным наслоением звуков. Где-то наверху с энтузиазмом хлопает дверь, по лестнице проносится дробный топот детских ног, а с кухни доносится ритмичный, медитативный стук ножа о разделочную доску. С трудом разлепляю веки. Потолок с деревянными балками кажется чужим. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают тяжелой волной. Мой спонтанный сольный концерт в душе под аккомпанемент Пахмутовой теперь кажется верхом тактического провала. Надеюсь, у этого дома стены толще, чем моя выдержка, иначе мой авторитет сурового босса окончательно похоронен под бессмертными аккордами «Надежды».
Спускаюсь вниз. Яркое солнце заливает гостиную через панорамные окна, выходящие в сад. Выхожу на просторную деревянную террасу и, щурясь, вдыхаю свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой землей и прелыми листьями. Наш участок — это пока еще дикий кусок природы: несколько старых яблонь, раскидистый дуб и газон, который отчаянно нуждается в стрижке.
Марьям уже накрыла на стол. Она стоит ко мне спиной, у решетки террасы, и смотрит на просыпающийся сад. На ней трикотажные штаны и футболка. Безразмерная ткань сползает с одного плеча, обнажая линию ключицы и нежную, чуть тронутую утренним солнцем кожу. Ее русые волосы собраны в высокий небрежный пучок, и солнечные зайчики прыгают по выбившимся золотистым завиткам на ее шее.
Во рту мгновенно становится сухо. Ловлю себя на том, что задержал дыхание, разглядывая гитарный изгиб ее талии и то, как ткань футболки обрисовывает округлость бедер. Черт. Три года она сидела в моей приемной и я смотрел сквозь нее, видя лишь эффективную рабочую единицу. Какой же я был идиот.
— Доброе утро, Мурад Расулович, — оборачивается, даже не глядя в мою сторону. Словно у нее на затылке радар, настроенный на мой взгляд. — Кофе готов. Сырники на столе. Дети уже поели и ушли исследовать дом и двор. Артур заявил, что ищет место для строительства штаба.
Сажусь за плетеный стол, вдыхая убийственный аромат ванили и свежего какао. На тарелке возвышается горка идеальных круглых сырников, щедро политых сметаной и украшенных веточкой мяты.
— Выглядит съедобно, Петрова, — ворчу, стараясь придать голосу привычную строгость.
— Это комплимент или попытка начать утро с выговора? — она садится напротив, подтягивая одну ногу к груди и обхватывая колено руками. — Кстати, об обеде. Я планирую запечь курицу. Детям нужно нормальное питание, а не ваши ресторанные изыски с тремя каплями трюфельного масла на тарелке.
Внутри меня что-то щелкает. Какой-то дурацкий мальчишеский азарт.
— Никакой курицы, Марьям. Сегодня обед готовлю я. Мы устроим образцово-показательный семейный день. Своего рода репетиция перед возможным визитом опеки. Я заказал продукты премиум-класса. Будет домашняя паста.
Марьям медленно подносит чашку к губам, и ее серо-голубые глаза подозрительно блестят от смеха.
— Вы? Пасту? Руками? Мурад, вы же осознаете, что тесто — это живая субстанция? Оно чувствует страх и неуверенность, а еще оно требует терпения, которого у вас меньше, чем у Амины перед витриной с игрушками.
Ухмыляюсь, наклоняясь к ней через стол.
— Петрова, тесто, как и мои самые упрямые конкуренты, в конечном итоге подчинится. Это всего лишь вопрос правильного давления и верной техники.
Она замирает с чашкой у самых губ.
