Амнезия. Играя без правил - Сэлли Собер

— Возьми... Возьми меня, Влас...

Этого хватает. Спусковой крючок. Выстрел.

Резко разворачиваю её лицом к стене и прижимаю, заставляя выгнуться в спине. Руки снова закрепляю над головой, кусаю тонкую шею. Чувствую, как она вздрагивает, как её дыхание становится прерывистым, неровным.

— Вот так, мышка, — хрипло шепчу на ухо, скользя губами вдоль линии челюсти. — Ты моя, — продолжаю, чуть оттягивая её голову за волосы, чтобы видеть профиль, изгиб шеи, подрагивающие ресницы.

Наклоняюсь, прижимаюсь губами к её плечу, веду дорожку поцелуев вдоль лопатки — сначала легко, почти ласково, потом чуть сильнее, оставляя метки.

Движение бёдрами, резкое, быстрое, и я проскальзываю между сочных ягодиц, погружаясь в горячую и влажную норку.

Она резко выдыхает, выгибается сильнее, невольно подстраиваясь под мой ритм.

— Чувствуешь? — рычу, ускоряясь. — Это то, что между нами. То, что ты не можешь отрицать. Ни словами, ни гордостью, ни обидами. Только это. Только мы.

Её пальцы судорожно сжимаются, пытаясь найти опору на гладкой поверхности стены. Она больше не сопротивляется — отдаётся моменту, пульсирующей страсти, что сметает все барьеры.

— Влас… — срывается с любимых губ, то ли стон, то ли мольба.

Я на мгновение замираю, глубоко внутри неё, и шепчу, почти касаясь мочки уха.

— Скажи ещё раз. Скажи моё имя так же. Ещё раз — и я дам тебе то, чего ты хочешь. До самого края. До изнеможения.

Она дрожит всем телом, дыхание прерывистое, рваное. И снова — едва слышно, но отчётливо.

— Влас…

Это становится очередным спусковым крючком. Я теряю остатки контроля, движения становятся жёстче, глубже, неумолимее. Каждая секунда — как разряд, как взрыв, как признание без слов.

— Да, мышка, — выдыхаю, чувствуя, как напряжение внутри нарастает, готово вот-вот вырваться наружу. — Вот так. Только так. Ты — моя. Сейчас. Всегда.

Её ответ — громкий стон, выгнутая спина, судорожное сжатие вокруг меня. Она достигает пика, и этого достаточно, чтобы и меня унесло следом — волна за волной, до полного опустошения.

На мгновение всё замирает. Мы оба тяжело дышим, пот стекает по вискам, сердце колотится так, будто готово выпрыгнуть из груди. Я медленно отпускаю её руки, осторожно разворачиваю к себе. Она не поднимает глаз, но и не отталкивает. Прижимается лбом к моему плечу, всё ещё дрожа.

Я обнимаю её — крепко, но бережно, провожу ладонью вдоль спины.

— Теперь ты понимаешь? — шепчу тихо. — Я не отпущу. Не смогу. Ты — часть меня. И я сделаю всё, чтобы ты это почувствовала не только сейчас, но и завтра. И послезавтра. Навсегда.

Глава 27. Привет, папа

Аделина.

Я сдалась? Определённо. Жалею ли я об этом? Такой же ответ. Но я не могу. Не могу ему сопротивляться. Ведь всё моё нутро, моё тело, моё сердце хочет откликаться на него.

Он похитил меня. Заставил думать, что мы женаты. Поженил нас против моей воли. Шантажировал моего отца. Может, до сих пор шантажирует. А я... Я люблю его.

Эта мысль ударяет в сознание — острая, болезненная, но неоспоримая. Люблю. Несмотря на всё. Несмотря на ложь, на страх, на то, как он со мной обращался. Люблю — и это пугает больше всего.

Прижимаюсь лбом к его плечу, всё ещё дрожа после того, что только что произошло. Его дыхание постепенно выравнивается, рука мягко скользит вдоль моей спины — вверх-вниз, успокаивающе, почти невесомо. И от этой нежности внутри всё сжимается.

"Как так вышло?" — мысленно спрашиваю себя, но ответа нет. Только ощущение какой-то странной целостности рядом с ним. Будто без него я — неполная. Будто он заполняет ту пустоту, о существовании которой я даже не подозревала.

Поднимаю голову, смотрю на него. Он смотрит в ответ — пристально, серьёзно, будто пытается прочесть мои мысли. В его глазах больше нет той жёсткости, что была раньше. Только что-то глубокое, почти уязвимое.

— Зачем? — шепчу, и голос звучит хрипло, непривычно. — Зачем ты всё это сделал?

— У меня всегда были какие-то причины, оправдания, но сейчас я в них неуверен. Я не могу сказать. Всё изменилось, когда я понял, что ты — именно то, что мне нужно. Ты именно тот кусочек пазла. Ты то, чего мне не хватало.

Его слова будто пронзают меня насквозь. Внутри всё сжимается — от боли, от растерянности, от какой-то отчаянной надежды, которую я так долго пыталась задушить.

Я хочу остаться с ним. Хочу попробовать быть чем-то полноценным. Попробовать изменить его. Или... Или я не хочу его менять?

Может, дело не в том, чтобы переделать его под какой-то идеальный образ? Может, нужно принять его — со всеми его ошибками, страхами, одержимостью? Но не как тирана, а как человека. Человека, который, кажется, впервые в жизни готов быть уязвимым.

— Я люблю тебя... - шепчет, подхватывая меня на руки. Несёт к дивану и укладывает на него, ложась рядом. — Я одержим тобой. Я хочу тебя. Ты — всё для меня. Теперь.

У меня перехватывает дыхание. Его слова звучат непривычно — без пафоса, без угроз, без привычной самоуверенности. Просто правда. Голая, неприкрытая.

— Но как я могу тебе верить? — шепчу, и голос дрожит. — Ты столько раз лгал. Столько раз использовал меня. Ты похитил меня, Влас. Заставил жить по твоим правилам. Как я могу просто взять и забыть это?

Он опускает глаза, сжимает кулаки, будто борется с самим собой.

— Не надо забывать, — говорит он твёрдо. — Я не прошу тебя стереть прошлое. Я прошу дать мне шанс создать что-то новое. Настоящее. Без лжи. Без манипуляций.

— Я хочу поговорить с отцом. — Выдыхаю. — Дай мне с ним поговорить, и потом я решу.

— Ты не бросишь меня? — Он поднимает на меня взгляд, и его глаза... Они полны слёз. Впервые за всё это время я вижу его таким... Таким слабым. Таким уязвимым. Таким другим.

Сердце сжимается. Этот взгляд выбивает почву из-под ног. Я привыкла видеть Власа жёстким, непреклонным, почти безжалостным. А сейчас передо мной — человек. Просто человек, который боится потерять то, что стало для него важнее всего.

— Не брошу, — отвечаю тихо, почти неслышно. Обещание даётся мне слишком легко, будто я только этого и хотела. — Но мне нужна свобода. Мне нужно поговорить с отцом, нужна моя работа, мои друзья. Но и ты... Ты тоже нужен мне.

Влас замирает. В его глазах — смесь недоверия и робкой надежды. Он словно боится поверить в то, что слышит: будто одно неверное движение — и я исчезну,