он был слишком далеко, а вот из-за забора снял четко.
— Скинь мне его.
— Диктуй номер.
— Ты его знаешь.
— Не знаю. Зачем мне он? — с ухмылкой произносит Мамай.
— Пиши, — диктую номер, пытаясь прислушаться к сигналу телефона. Он лежит в кармане ветровки, по нему несколько раз прилетело ногой так, что возможно, он больше не жилец. Но телефон вздрагивает, запустив по моему телу волну мурашек, пробудившихся ни с того, ни с сего.
— Отправил. Пусти ее, — Мамай смотрит мне в глаза, слегка приоткрыв пухлый рот. Только сейчас мне доходит почему его голос так странно звучит. Он всегда дышит ртом, у него заметно искривлена носовая перегородка. Нос ломаный и ломаный достаточно жестко.
Ослабив хватку, позволяю Витке дернуться в сторону, но стекло держу наготове.
— Больная!! — выплевывает она, спотыкаясь на каблуках отбегает к забору, пятится к калитке.
— Иди уже! — подгоняет ее Мамай. — Дергай отсюда! Джерри сейчас вооружена и очень опасна, — выдает с усмешкой, протягивая мне мой рюкзак, который по всей вероятности, он подобрал на дороге. Протягиваю руку, подхватываю испачканный в грязи рюкзак.
Витка материт меня за забором.
Вытаскиваю телефон из кармана. Смахиваю блок с разбитого дисплея.
«НИЧЕГО НЕ БЫЛО», — красуется на экране вместо видео.
Вот сученыш, — поднимаю на него глаза.
— Девки перегнули. Но ты сама виновата. Тебя хотели принять как свою, а ты Витке на хвост вздумала наступить. Вот теперь пожинай плоды своей самоуверенности. Я бы на твоем месте, сам к ней подошел и извинился. Может еще подружками станете. Ты ж должна понимать, что тебе с нами два года чилить… или чалить, — добавляет, выдержав паузу. — Решай сама…
Глава 22
— Джерен! — окликает меня Мамай, когда я подхожу к калитке, слегка оборачиваюсь, замерев на ходу. — Ты ведь с бабушкой живешь? — молча упираюсь ладонью в изъеденный ржавчиной металл. — И с мамой… так ведь? — такое ощущение, что я только что получила пулю в затылок, но все еще жива. Во рту моментально появляется привкус соли. Прикушенная изнутри щека, начинает пульсировать. Наваливаюсь на шершавую поверхность, и выскальзываю на улицу.
К чему он это спросил? Все знают, что я внучка учительницы. Но мама… Причем тут мама?
Меня начинает потряхивать от догадки, назойливо долбящей в висок. Это ведь деревня. Пара улиц, три двора… здесь все друг друга знают.
Тело охватывает слабость. От лёгкого головокружения плывет в глазах. Нужно ускориться. Вполне возможно, что шестой урок уже закончился. Не хватало попасть ему на глаза в таком виде. Ускоряю шаг, практически переходя на бег. Хватит с меня того позора. Ноги пружинят от гравийной дороги, чувствую каждый острый камень под тонкой подошвой кед, но все равно бегу. Бегу, что есть сил.
— Джерри, это ты? — крик доносится из летней кухни.
Быстро взлетаю на крыльцо дома, на ходу стягивая испачканную в грязи куртку. Сразу несусь в ванную, радуюсь, что не попала на глаза бабушке. О маме не думаю. С ней я в ссоре. Да и не заметила бы она ничего, у ней другая беда — Герман. Ей, как обычно, не до меня.
Стаскиваю с себя грязные вещи. Сразу засовываю в стиральную машинку джинсы и ветровку. Водолазка и носки летят в корзину. Тру мылом руки. Грязь набилась под ногти. В ход идет старая зубная щетка. Поднимаю взгляд в зеркало и не раздумывая шагаю через бортик ванной. Резко дергаю штору, обрывая четыре кольца…
— Джерри, — бабушка стучит в дверь, когда я отключаю воду. — У тебя все нормально? — завернув волосы в полотенце, соорудив на голове тюрбан и запахнув плотнее мамин махровый халат, выглядываю из ванной. Машинка переходит в режим полоскания, громко накачивая воду в барабан.
Кивком спрашиваю у бабушки, что она хотела.
— Ты так пронеслась быстро, — бабушка смотрит на меня очень внимательно.
— Да? Я тороплюсь просто. В школе игра. Наши парни играют в баскетбол с интернатовскими. Я хотела сходить. Решила принять душ после физкультуры, — выскальзываю за дверь, шлепая босыми ногами по полу. — Мама, где?
— В магазин пошла.
Замираю в дверях в свою комнату.
— Зачем? — спрашиваю не оборачиваясь.
— За подсолнечным маслом, — отвечает бабушка. — Джерри, прекрати на нее обижаться, — вкрадчиво произносит она. — Маме сейчас тяжело. Мы должны ей помочь, пережить это сложное время.
— Маме давно пора взять себя в руки, — сдергиваю с полки шкафа джинсы, с плечиков кофту. Бросаю одежду на кровать.
То, что она устроила в воскресенье невозможно забыть. Я бы хотела стереть себе память и забыть этот эпизод своей жизни навсегда. Я даже не знаю, что страшнее то, что это в принципе произошло или то, что всему этому стал очевидцем Колхозник. Казалось бы, мне должно быть безразлично, что он может подумать о нас, но мне к сожалению, не все равно. Мне настолько не все равно, что хочется выть. Хочется рвать и метать! Хочется провалиться сквозь землю!
Мама явилась домой настолько пьяной, что едва держалась на ногах. Видимо валяться в грязи у нас семейное, а еще… с ней случилось то, что произошло с Волькой после приступа эпилепсии, виной которому стала я. На ее голубых джинсах, этот позор был виден куда сильнее чем на темных форминых брюках Вольки. А Колхозник вышел следом за мной. Да еще бросился помогать ей подняться с пола. Она ведь грохнулась сразу, едва переступила через порог. Естественно бабушке было не до соседского пацана. Она чуть с ума не сошла от волнения за маму. А вот я сгорала от стыда в буквальном смысле. К утру у меня поднялась температура и продержалась два дня. Еще три я просидела дома симулируя болезнь. Но в понедельник врач местной поликлиники меня выписал, не найдя причин для продления больничного. Мне пришлось идти в школу. С того вечера я ни разу не пересеклась с соседом, потому что не высовывалась на улицу. А сегодня решила сбежать с физ-ры, уверенная что он за мной не увяжется, поскольку Колхозник отличник и он точно не станет прогуливать химию, стоящую у одиннадцатого класса последним уроком.
Постояв с минуту у кровати, закидываю одежду обратно в шкаф.
— Ты передумала идти?
— Да! — хлопаю дверцей.
— Может поможешь мне тогда? Я с картошкой затеялась, там немного перебрать осталось.
— У меня уроков много, — начинаю выкидывать на стол учебники из грязного рюкзака.
— Что с твоей сумкой? — бабушка смотрит на разводы грязи.
— Что с моей сумкой? — поднимаю на нее взгляд.
— Почему она в таком состоянии?
— Не понимаю, о чем ты.
— Джерри, неужели ты не видишь, что она
