Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

— И все? — уточняю я.

— И все, — кивает она.

— Хорошо, организую.

— Спасибо, — бросает она и выходит на балкон.

А я оторопело смотрю ей в след. Для чего ей это, так и хочется спросить, однако понимаю: не ответит.

Меня трудно удивить, но Элине только что это удалось.

Выхожу на балкон вслед за ней.

Она сидит в плетеном кресле, водит пальцем по экрану мобильного снизу вверх и задумчиво хмурится, а потом что-то шепчет себе под нос.

Всем корпусом поворачиваюсь к ней, а сам боковым зрением смотрю вниз, на гостевой домик и прилегающую к нему террасу.

На улице тихо, так что слышно, как в открытом бассейне циркулирует вода. И, кто бы сомневался, я обнаруживаю мать сидящей на улице в углу. Два уличных дивана, наподобие оттоманок, ее не устроили. Как и столик со стульями сбоку.

Она скромно прячется за деревом и бдит, выслеживает добычу. Будь ее воля, уже метнула бы свой гарпун в Элину. Кто бы сомневался.

Я закатываю глаза и бросаю невесте:

— Не уходи, скоро вернусь.

Та лишь коротко кивает, не выпуская из рук смартфон.

А я спускаюсь в винный погреб и выбираю вино на свой вкус. Затем захожу на кухню, открываю бутылку, беру два бокала и возвращаюсь обратно.

Элина удивленно наблюдает, как я ставлю все это на столик перед ней, и ежится.

— Зачем это? — кивает на бокалы.

Я, не объясняя ни слова, иду обратно в комнату, к шкафу. Достаю оттуда плед, который уже через минуту любезно накидываю на нее со спины, и кладу руки ей на плечи. Замираю в таком положении на несколько секунд и лишь потом обхожу ее, устраиваясь в кресле напротив.

Жаль, мне отсюда не видно, как падает на пол челюсть матери.

Прежде чем брови Элины успевают достигнуть линии роста волос, с улыбкой произношу:

— Только не поворачивай голову. Внизу в кустах сидит мать. Делаем вид, что отлично проводим вечер и у нас все хорошо.

Элина кивает и серьезно на меня смотрит, а потом в ее глазах начинают плясать смешинки, она не выдерживает и прыскает со смеху.

Я смеюсь вместе с ней.

— Ну а что, я ведь отказалась тебя бросать, — разводит руками она, — может, мать осталась, чтобы продолжить начатое? Все-таки уговорить меня отступиться?

— Скорее всего, — соглашаюсь я и разливаю жидкость насыщенного рубинового цвета по бокалам и протягиваю один ей.

— За еще один успешный день?

В воздухе раздается легкий звон, и мы одновременно делаем по глотку.

Элина мгновенно кривится и передергивает плечами.

— Боже, какая восхитительная дрянь! — снова морщит нос она. — Ты решил отравить меня, чтоб не мучилась? Или мать пожалел?

— Элина, — укоризненно смотрю на нее я. — Это же мерло тысяча девятьсот восемьдесят девятого года из Бордо.

Из чистого сострадания молчу о стоимости этого благородного напитка, который она только что оскорбила, а то поперхнется.

— Попробуй еще раз. Ты не можешь не чувствовать тона лакрицы, сочной сливы и дикой вишни, с оттенками пряных трав и благородных грибов в долгом послевкусии.

Элина таращится на меня как на идиота, наконец громко вздыхает и снова пробует. Кривится, как и в первый раз.

— Все, что я чувствую, — заговорщическим тоном сообщает она, — это кислятину во вкусе и кислище в послевкусии, Марк. Эта твоя слива давно сгнила, грибы покрылись совсем не благородной плесенью, а травы отсырели и прогоркли. Как вы это пьете, да еще и делаете вид, что вкусно? Брр...

Я пожимаю плечами: на вкус и цвет, как говорится. Что б ты понимала.

— Что ты там так внимательно изучала? — перевожу тему и киваю на ее телефон.

— Наш договор.

— Зачем? — изгибаю бровь я.

— Не хочу очередных сюрпризов, Марк, — решительно заявляет она. — Будь у меня выбор, я бы ни за что не согласилась на такую авантюру. К тому же мне не нравится, когда решают за меня. Вот, хочу досконально проштудировать этот документ, чтобы ты не делал того, чего там нет.

Ого, у птички прорезался голос?

И вообще, какая муха ее укусила? Что это я успел решить за нее, придумает ведь такую чушь. Наоборот, я с ней чрезвычайно вежлив и обходителен.

— Элина, — придаю голосу строгости, — конечно, у нас могут быть отклонения от договора, это естественный процесс. Если в него из-за новых обстоятельств нужно будет внести какой-то пункт или пункты, я так и сделаю.

Элина упрямо на меня смотрит и открывает рот, однако тут же его закрывает, так ничего и не говоря. Вот и умница, вот и молодец. Люблю послушных женщин. В любом случае, что бы ты ни сказала, последнее слово всегда за мной.

— Элина, еще один момент — на счет Эдуарда Германовича. Ты не хуже меня понимаешь, что его подослала мать. Он располагает к себе, умеет разговаривать, убеждать и выуживать нужные сведения. Не удивлюсь, если устроит тебе допрос в полицейском стиле, задавая один и тот же вопрос с разных углов. Я уверен, он хочет выведать что-нибудь, чтобы все-таки заставить тебя меня бросить, но вместо этого может ненароком выведать и нашу тайну. Ты ведь не проколешься?

— Не проколюсь, — качает головой невеста.

— Ты можешь через полчаса сослаться на работу и уехать, если что-то пойдет не так.

— Хорошо.

Мы оба молчим, слушая звук сверчков. Элина задирает голову и смотрит на звездное небо, как будто первый раз его видит.

— Зачем тебе обследование для родителей? — задаю интересующий меня вопрос. — У них проблемы со здоровьем?

Элина отворачивается от меня, плотнее запахивает на себе плед и молчит.

Когда я решаю, что ответа уже не будет, она наконец заговаривает, и я слышу в ее голосе грусть:

— Отец давно начал жаловаться на сердце, но затащить его к врачу — практически невыполнимая задача, потому что «оно само пройдет, а если не пройдет, то и не ле́чится».

Да, я знаком с таким отношением к здоровью. Это из разряда «если лечить, за семь дней вылечат, а если не лечить, за неделю само пройдет». Однако сам придерживаюсь прямо противоположного взгляда и раз в год обязательно прохожу полное обследование.

— К тому же папа у меня жук-самоед, — продолжает Элина, — успешно накрутит и себя, и маму. У той, в свою очередь, поднимается давление. А теперь представь себе: мало им своих проблем и остальных детей, которые еще не выпорхнули из гнезда, так тут еще и жених-миллиардер нарисовался. Думаешь, папарацци не доберутся до них?

— Да, вполне могут, — киваю я. — Но я бы на твоем месте так не