говорю, хотя самому не терпится всё ей рассказать. Сердце стучит, ладони вспотели, но внутри — ураганище. Быстрее хочется с ними поделиться всем! — Я не худой, а синяки — потому что не высыпаюсь. А Тимур — твой внук.
— Внук?! — верещит мама и хватается за сердце, хотя оно у неё никогда больным не было. — Дед! Ты слышал?! Дед, ты где?!
— Мам-мам, не переживай…
— В смысле — внук?! — она мечется взглядом между мной и Тимом, резко застывает, сверлит в сыне дыру вниманием. Долго, как будто пытается разглядеть в нём все черты по каталогу. Как раз из-за сарая вылетает папа с вилами.
— Чё, мать, кто обидел?!
При виде меня он роняет вилы, отпинывает их ботинком в сторону и летит навстречу.
— Сыночка! Шалопай эдакий! Приехал наконец! Ты чего мать до слёз доводишь, паршивец?!
Как быстро у него меняется настроение — я не успеваю.
Он подбегает, сперва хватает маму за плечи, успокаивающе сжимает, потом разворачивается к Тимуру и ко мне.
— Чего ты? — спрашивает маму мягче, чем обычно.
— Ты смотри, — кивает она на Тимура, — вылитый Ренатик в детстве. Один в один. Ну скажи?
Папа прищуривается, затем глаза округляются — прямо два блюдца.
— Реально один в один, — уважительно протягивает. И присаживается на корточки к уровню Тимура. — Ты чей будешь?
— Ленатович я, — уверенно заявляет Тимур, уже без прежней растерянности. В офисе он со всеми здоровался и отвечал, вот и выработал себе уверенность. — Тимул Ленатович.
— Ты смотри-ка! — шепчет папа, и в голосе у него что-то нежное, редкое. — Ренатик, правда наш?
— Наш, наш, — расплываюсь в улыбке, глажу мальца по макушке. От прикосновения он смеётся. — Всё расскажу в доме. Наша жареная картошечка на горчичном масле готова?
— Готова-готова! — радостно лепечет мамуля, хлопая в ладошки. В глазах — слёзы, улыбка такая, что щеки сводит. — С салатиком овощным. Тимурка, давай ручку, пошли в дом.
Папа всё ещё в лёгком шоке, но плетётся рядом, бурчит себе под нос: «Вот это номер… внук… вот это да…» Шмыгает, утирает глаз, будто пылинка залетела.
* * *
Мы заходим в кухню — шикарную и одновременно домашнюю: всё деревянное, на стульях вязаные салфетки, на цветастой скатерти — букет васильков, окна распахнуты, занавески танцуют от ветра. Здесь мама — королева.
— Садитесь, мальчики мои, садитесь. Тимур, может, молочка домашнего? Только сегодня купила с утречка у соседей.
— Молоко! — Тим подскакивает на стуле. — Молоко буду!
— Он молочный маньяк, — рассказываю родителям, плюхаюсь за стол. Запах картошечки поднимается тёплой волной, и я готов улететь на седьмое небо от счастья. На горчичном масле-то!
— Точно в тебя весь, — улыбается мама, наливая молоко в толстый стеклянный стакан. — Ты мало того, что от сиськи оторваться не мог, так ещё потом до шести лет с банкой молока ходил.
— Не помню, — бурчу, хватая вилку. Жареная картошечка, укропчик, мммм.
— Ладно, — мама ставит перед нами хлеб и кажется всё, что найдёт в холодильнике. — Давай, рассказывай, как так вышло. Где невестка наша? Ну, мамуля такого сладкого пирожочка, — она заглядывает Тимуру в глаза, поправляет ему челку.
Это она точно сказала — пирожочек. Щёки вон какие отъел.
Я, наворачивая горячую картошку, рассказываю всё по порядку.
— И тест ДНК показал, что он мой, — говорю в конце, с гордостью, едва сдерживая улыбку.
— Внучок, — довольно протягивает папа и прижимает к себе сияющего Тимура, который уже выдул целую кружку молока и облизал белые усы. — Ты смотри, мать, как сын твой подсуетился. Ты ему ещё недавно: «Дитя пора», — а он: «Не надо, не надо», — а тут на тебе — бац! — и готово. И с пелёнками-распашонками мучиться не надо!
В оптимизме я точно в отца. Конечно, круто. Только жаль, что я не видел, как этот карапуз рос. Как думаю об этом — тоска наводит. Первые шаги, первые слова… Это же такой трепет!
Сейчас радость вызовет у меня только то, что он сам помоет себе попу после туалета.
— Радость-то какая! — мама сияет. — И на сколько вы к нам?
— Ты нас уже выселяешь? — хмыкаю.
Поездка вышла наполовину спонтанной. Я всё думал, когда к матери наведаться, тянул. А тут Малинина допекла, раздраконила ещё сильнее купальником своим и грудью мягкой. Я уже скоро взорвусь. Думал прямо в аквапарке её изнасилую.
А в деревне хорошо. Девчонок почти нет, если только местные, но мы с Тимом вряд ли с ними пересечёмся. На днях на рыбалку сгоняем, в баньке попаримся, хотя у родителей есть человеческая ванная. Потом покажу Тиму курочек, познакомлю с ленивым котом Степаном — тот только и умеет, что зевать да хвостом лениво шевелить.
— Да ты что! — оживляется мама, вскакивает и уже роется в шкафчике, звеня банками. — Мне же надо расписание составить. Когда пирожки испечь, когда рагу в горшочках. А борщ!
— Пиложки... — мечтательно тянет Тим, откидываясь на спинку стула. — Бойщ!
— Ты смотри, какой у него аппетит! — папа смеётся. — Точно весь в Рената.
Мы дружно хохочем и обедаем.
Сын не отлипает от дедушки с бабушкой, болтает без остановки. Мы рассказываем, как живём, что и как у нас устроено, он вставляет свои «важные» уточнения: как одна тётя Кира его подкармливает, как недавно мы были в аквапарке, как он сам «почти плавал, но немножко тонул».
— А кто эта Кира? — с любопытством спрашивает мама, прищурившись. — Не девушка твоего папы?
— Не наю, — пожимает плечами Тим и важно кивает. — Но он её за тити тлогал. Я видел.
Я едва не падаю со стула, кашляю, давлюсь, уши вспыхивают. Родители одновременно поворачиваются ко мне и впиваются зоркими взглядами.
Ну предатель маленький!
— Да там… такое дело было… Я помогал, — мямлю. Голос предательски ломается. Как он вообще заметил! Я думал, никто не видел!
— Пойду я вообще отсюда, — бурчу и, не глядя на их лица, поднимаюсь по скрипучей лестнице на второй этаж, в свою маленькую комнату. Домик хоть и двухэтажный, но тесный. Я говорил: давайте пристройку сделаем. Ни в какую. Они привыкли к тесноте, а я — не особо. Но что поделать. Зато тут кормят вкусно. И Малининой с её грудью нет.
Подхожу к окну, упираюсь ладонью в подоконник, вытягиваю руку вперёд. Как извращенец, ей-богу. До сих пор пальцы горят. Вот до чего воздержание доводит.
Ничего. Поживём тут недельку, сделаемся кремнем. А потом спокойно вернёмся в город.
Снаружи уже темнеть начинает. Петухи уже не орут, слава богу, зато соседские коровы прямо разревелись. Я уже тянусь закрыть окно, как вдруг среди коровьего мычания прорезается испуганный женский голос:
— Люди-и-и! Есть тут
