Вскоре вернулась Алиса.
Она у нас самая младшая. В этом году закончила девятый класс.
Отец всех нас любит, конечно, но в ней прямо души не чает. Я не ревную, я сама ее люблю чуточку больше, чем заполошную Асю.
Наверное, потому что Алиса очень похожа на маму в молодости. Светловолосая, голубоглазая, хрупкая. Немного капризничает иногда. Но тут папа виноват — разбаловал ее. И то я за ней уже давно никаких капризов не припомню. А еще она из всех нас самая добрая и жалостливая. Аська даже дразнит ее сентиментальной дурочкой.
Алиса тихонько постучалась в мою комнату. И не вошла, пока не дождалась моего угрюмого «да». Она всегда такая — деликатная, даже с родными. Аська бы влетела как ураган.
Подойдя ко мне, — а я так и валялась на тахте, пытаясь читать журнал «Мы» — Алиса присела с краю.
— Посижу у тебя?
— Конечно, что спрашиваешь, — отложила я журнал в сторону.
— Что читаешь?
— Повесть. «Дневник Наташи» Владимира Чередникова.
— А-а, — понимающе кивнула она. — Я ее читала. Прикольная… А ты не обиделась, что мы ушли? Я не хотела, но Ася… Знаешь же, что она как привяжется, так не отстанет. Сказала, что ты все равно до вечера будешь с гостями. А ей очень надо было куда-то. А без меня папа ее из дома не отпускает. Он ее наказал. Она на той неделе пришла домой почти в два часа ночи.
Алиса примолкла, посмотрела на меня виновато.
— Скажи, пожалуйста, скорее, что ты не обиделась. А то я переживаю…
— Не обиделась, — улыбнулась я сестре. — Но теперь я от тебя не отстану, пока не расскажешь, как вы тут без меня жили эти полгода.
— Да обычно, — пожала плечами Алиса. — Ничего особенного. Расскажи лучше ты про себя. Как тебе там, в Москве? Скучаешь по дому?
— Очень!
— Но все равно прикольно ведь жить одной? Аська тебе ужасно завидует.
— Да нечему завидовать.
— Ну как? Столица же! Столько там всего!
— Я все равно никуда не хожу. Только в институт и в библиотеку. Ну, один раз в мавзолей сходила. И в Третьяковскую галерею.
— А на концерты? Ни разу? А звезд видела? Юру Шатунова? Нет? А «Маленького принца»? Ну или хоть кого-нибудь?
— Нет, — покачала я головой. — Говорю же, я нигде не бываю.
— А парень у тебя есть? — допытывалась Алиса.
— Нет.
— А почему? Ни за что не поверю, что в тебя никто не влюбился!
Я вдруг снова вспомнила мерзкую сцену на берегу, и меня передернуло.
— Не нужны мне никакие парни.
— А чего так? — разочарованно протянула сестренка.
— Потому что у них у всех на уме только одно… И вообще, некогда мне о парнях думать.
— А Ася сказала, что ничего плохого в этом нет. Говорит, что естественно, то не безобразно. И что…
— Слушай ее больше! — раздраженно перебила я сестру и поспешила перевести тему разговора: — А вы где были? Гуляли?
— Ну, сначала — да, гуляли с Аськой. Пока не встретили ее подруг, Вику Трифонову и Светку Лядову. Они меня спровадили, а сами… — Алиса покосилась на дверь и снизила голос до шёпота: — Кажется, пошли на дискотеку в «Прометей».
4
«Прометей» — это наш главный местный клуб. С понедельника по четверг там всё прилично: идут всякие кружки и секции, показывают фильмы, утром — детские, вечером — для взрослых. Но в пятницу и субботу разворачивается настоящая вакханалия под названием дискотека.
Я, конечно, ни разу на тех дискотеках не была, но наслышана. Это не школьные вечера. Там и пьянство, и разврат, и драки. Причем дерутся и девчонки, и парни, и стенка на стенку, и район на район, и школа на школу. Ни одной дискотеки без происшествий не проходит. А еще, папа говорит, в последнее время в клубе стали сбывать наркотики. Все знают, что это Кемаловы, но никто ничего сделать не может.
Дома за ужином папа ругается, что десять лет назад их бы влёт скрутили и отправили в места не столь отдаленные, лес валить. Но в те годы они сидели тихо, как мыши в норах. А теперь их диаспора вовсю хозяйничает в городе и устраивает свои порядки. И неплохо приплачивают кому надо, чтобы закрывали глаза на их делишки.
Правда, насчет этого папа при нас помалкивает, бережет честь мундира. Но я еще зимой, во время новогодних каникул, случайно подслушала, как он обсуждал с Иваном Федоровичем этих Кемаловых и их «взносы в профсоюз». Они тогда вдвоем с соседом глушили коньяк на кухне, а я встала среди ночи и спустилась вниз попить водички. Ну и заслушалась, даже про воду забыла.
— Понимаешь, они, как зараза, уже повсюду. Скоро не они к нам, а мы к ним будем на поклон ходить.
— Что, совсем наглеют? — спросил Иван Федорович.
— Еще как! Ладно, они подмяли весь местный рынок, ладно, девочки под ними, ладно — казино по ночам… Но эти мрази еще и наркотой теперь занялись! Толкают эту гадость, считай, детям. Вон, недавно на дискотеке в этом чертовом «Прометее» парень окочурился. Юра Гурков. Зойкин бывший одноклассник, между прочим. Прямо в туалете, на заплеванном полу, у толчка. От чего, думаешь? От передоза. А я его пацаном помню. Смышленый такой был. К Зойке на день рождения приходил. В бадминтон я их как-то учил играть. Ну это когда мы еще на Пролетарской жили. И мать его помню. А тут смотрю протокол… Мать его рыдала, просила найти виновных… А кого тут искать? И так ясно. И ничего сделать нельзя.
Папа прервался. Судя по звукам, выпил рюмку, фыркнул, захрустел огурцом. Потом продолжил:
— Ей-богу, задавил бы их голыми руками. Детей бы уж не губили. Так, знаешь еще что? Эти мрази повадились втягивать тех, с кого можно что-то взять. Или чтобы родителей на крючок посадить. Дочку нашего Сергеева, Иринку, знаешь? Он уволился недавно из органов. Помнишь, какая умница-красавица была? А сейчас… увидел вот на днях — не узнал. Тощая, страшная. И из дома, говорят, всё вынесла. То же самое и с сыном Кости Ларина. Тот вообще из-за сынка своего дурного на зоне сейчас. А этим мразям хоть бы что. Процветают.
— Ларин — это тоже из ваших? Из прокурорских? Да, наглеют Кемаловы, наглеют. Раньше уважали власть, а сейчас… — вздохнул Иван Федорович. — Ну, хоть платят исправно?
— Да тошно уже у них брать, Ваня, тошно, — воскликнул папа. И тут же согласился: — А не будешь брать — быстро найдутся другие, не такие щепетильные. Для кого деньги не пахнут. И в два счета тебя отправят… хорошо если просто на покой…
— Относись к этому, как к неизбежному злу, Паша. Сейчас везде так. У нас тоже всякого дерьма хватает, а раньше такой порядок был, комар носа не подточит, всё строго, ну ты и сам знаешь, — подхватил полковник. — А эти Кемаловы… они, конечно, те еще черти, но! Ты посмотри, что за молодежь пошла. Стадо, тупое стадо, без мозгов, без идеалов, без цели. Ничего не хотят, ни к чему не стремятся, вот и кончают плохо… Не то что мы в их годы. Не все такие, конечно. Если, скажем, у твоей Зойки есть голова на плечах, она же к этой дряни и не притронется. Так что это, считай, естественный отбор…
— Что верно, то верно. Но будь моя воля, я бы этих мразей Кемаловых к стенке как в тридцать седьмом. И дискотеки бы запретил, а то устроили в клубе рассадник…
Тогда меня их разговор шокировал. Потряс до глубины души. Отчасти из-за Юрки Гуркова, который так ужасно умер — я ведь его помню нормальным. Хорошим мальчишкой. Помню, как друг к другу в гости в детстве бегали, как он мне с физикой и алгеброй помогал, как пиджак свой мне на плечи накинул, когда после выпускного всем классом пошли на берег встречать рассвет...
Но, наверное, еще сильнее меня потрясло то, что папа, оказывается, связан с цыганской диаспорой, пусть и не по доброй воле. Деньги у них берет, и наверняка не за просто так. Такое горькое разочарование накатило. Я даже поплакала и поклялась себе, что закончу институт, тоже стану прокурором и никогда, ни копеечки не возьму у таких, как Кемаловы.
Нет, папу я все равно люблю и уважаю, но лучше бы я этого не слышала. Я попыталась себя утешить, найдя ему оправдание: просто у него нет выбора…
