Если бы он смотрел на неё так, как Кэйден смотрит на меня; если бы он прикасался к ней так, как Кэйден прикасается ко мне; если бы он проникал в её душу так, как Кэйден проник в мою, тогда неудивительно, что она стала одержимой желанием принадлежать ему навсегда.
Взгляд Кэйдена встречается с моим, словно он спрашивает разрешения снять рубашку, но я опережаю его — стягиваю её через голову и отбрасываю в сторону, прежде чем он успевает моргнуть. Затем я тянусь к краям его рубашки и снимаю её прежде, чем он успевает моргнуть дважды.
Пенни на его груди смотрит прямо на меня, и мой палец обводит её, словно замедляя время. Я чувствую, как бьётся его сердце, и накрываю её ладонью. Глубоко и медленно дыша, он закрывает глаза и нежно кладёт руку мне на грудь. Мы повторяем вдох за выдохом, и моя рука поднимается и опускается под его ладонью, пока наши сердца не начинают биться в унисон.
Он садится и отодвигается на другой край кровати, подальше от меня. Приподнявшись на локтях, я поворачиваюсь к нему и вижу в его глазах такую печаль, такое сожаление.
— Я не могу переспать с тобой, Джулия.
Он сгибает колени, опираясь на них локтями, и смотрит на смятое одеяло под собой. Он тяжело дышит, и я жалею лишь о том, что не могу прочитать мысли, проносящиеся в его голове. Он потирает переносицу, прежде чем снова посмотреть на меня, и моё сердце разбивается вдребезги. Он выглядит таким раненым, и мне страшно от мысли, что это я причиняю ему боль.
— Я сделала что-то не так?
Я приподнимаюсь и сажусь перед ним, скрестив ноги. Он убирает прядь волос с моего лица и сквозь плотно сжатые губы медленно выдыхает задержанный воздух.
— Нет. В том-то и дело. Ты всё делала правильно. Все эти бывшие придурки, с которыми ты встречалась, использовали тебя, ни во что тебя не ставили и прикасались к тебе ради своих алчных нужд. И я ненавижу их за это. За то, что они заставили тебя сомневаться в себе. Я ненавижу, что они прикасались к тебе так, будто это было искренне. Я ненавижу, как они смотрели на тебя, словно ты была единственной, кого они видели. И я ненавижу, как много ты отдала себя таким недостойным людям.
Я не знаю, что ему ответить. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой беззащитной. Я обхватываю себя руками, и Кэйден тут же поднимает одеяло, чтобы укрыть меня.
— Ты заслуживаешь большего, а я не заслуживаю прикасаться к тебе. По крайней мере, не так, как хочу. По крайней мере, пока.
Он протягивает ко мне руки ладонями вверх и смотрит мне в глаза. Я кладу свои руки на его, и, сам того не осознавая, он в одно мгновение меняет мою жизнь, продолжая говорить:
— Ты заслуживаешь, чтобы тебя держали за руки. Ты заслуживаешь, чтобы тебя водили в хороший ресторан. Ты заслуживаешь танцевать, потому что ты, чёрт возьми, любишь танцевать. А потом тот счастливчик, которому выпала честь делать всё это с тобой, должен проводить тебя домой и остановиться у крыльца. Он должен хотеть заняться с тобой любовью, но на самом деле даже не позволять себе этой мысли. Он нежно целует тебя — без языка, не дольше пяти секунд. Потом отстраняется, улыбаясь, потому что знает: этот простой поцелуй — лучшее, что когда-либо с ним случалось. И, наконец, он возвращается к своей машине и звонит тебе, как только садится в неё, просто чтобы поблагодарить за то, что ты позволила ему узнать тебя.
— Почему ты всегда говоришь правильные вещи?
— Не знаю. Но после знакомства с тобой я понял, сколько бессмысленного секса у меня было с девушками, которые, вероятно, были такими же полными надежд, как и ты. Так что от имени директора Клуба «Безмозглых мужчин» приношу извинения директрисе Клуба «Надежд» от всех неудачников, желающих попользоваться, тупиц, мудаков, ублюдков, тупоголовых, ботаников, лжецов, читеров и просто идиотов.
Лучшее извинение на свете.
— Что ж, мы, участницы программы «Надежд», полностью принимаем твои извинения.
— Хорошо, — вздыхает он, и я вижу, что он действительно рад моим словам. Его тело расслабляется, и он придвигается ближе ко мне. — А теперь одевайся. Уже два часа дня. Мне нужно пойти выбирать рождественские ёлки с твоим бывшим придурком Тимом Фолтером и твоим отцом, а тебе — испечь печенье. А позже я стану самым лучшим парнем на свете и заставлю всю твою семью безумно завидовать нашим фальшивым отношениям. Ты даже не представляешь, что я запланировал на ближайшие несколько дней.
Он спрыгивает с кровати и, потирая руки, издаёт какой-то зловещий смешок, направляясь к выходу. Но внезапно возвращается, останавливается и достаёт из заднего кармана два сложенных листка бумаги.
— А ещё я встретил твою милую маленькую племянницу, которая, кстати, сегодня была полностью одета, и мы мило поговорили о том, что она считает тебя своей любимой тётей.
— Я её единственная тётя.
— Боже, неужели ты всегда уделяешь столько внимания деталям? В общем, каждый из нас нарисовал твой портрет.
В левой руке он держит лист с очень красочным рисунком, состоящим из завитков и странных линий, совершенно лишённых смысла. В правой — рисунок розовых человечков из палочек.
— Дай-ка угадаю. Это ты нарисовал завитки?
У него от удивления отвисает челюсть, и он ахает.
— Как, чёрт возьми, ты узнала?!
— В любом случае, вернёмся к планированию самого лучшего дня в истории отношений. М-ха-ха! — он снова уходит, сопровождая себя злобным смехом.
«Он такой странный».
«Надеюсь, он никогда не изменится».
~ ~ ~
— Ты как раз вовремя. Бабушка и мама поссорились из-за того, что она привела Тима Фолтера в домик.
Лиза улыбается мне, и я, честно говоря, не могу вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали без ехидных замечаний. Но я всё ещё под впечатлением от мистера Кэйдена, так что решаю вести себя вежливо.
— Мама слишком остро реагирует.
— Мама всегда слишком остро реагирует. Иначе она не была бы нашей матерью.
Лиза садится на табурет у «островка», и я невольно вспоминаю, как Кэйден прижимал меня к себе. Мои щёки вспыхивают, но Лиза этого не замечает — она уже листает книгу рецептов.
— Помнишь, как мы взяли её машину покататься и врезались в почтовый ящик соседки, когда мама
