же схожу с ума, ибо вдруг четко слышу голос Ясмин.
«Перестань воевать. Прими все, что есть внутри тебя, не пытаясь с этим бороться. Прими и научись управлять!»
«Принять эту змеищу?»
«Прими, согрей и успокой. Найди контакт и сделай так, чтобы она служила тебе, а не разрушала...»
От полного отлета крыши меня спасает вмешательство из внешнего мира, а точнее — то, чего я до отчаяния сильно ждала на протяжении всего вечера — возвращение Димы.
Входная дверь закрывается с тем самым характерным глухим щелчком, к которому я адаптировалась еще за время работы у Фильфиневичей, но сейчас… Вздрагиваю, осознавая, как губительно все во мне перестраивается в нечто совершенно необузданное.
Вдох-выдох проходит в ускоренном и явно далеком от естественного режиме. Я больше сосредоточена на том, чтобы повернуться и взять в фокус территорию, которую моя змея на пике тревоги внезапно намеревается защищать… От самого хозяина.
Взбаламученную тишину рассекают звуки резких, будто даже порывистых и раздраженных шагов.
Наверное, за время ментальной смерти мое тело напрочь лишилось крови. И вот оно ею вдруг так стремительно наполняется, словно откуда-то извне хлынул безумный поток. По большей части страдает мозг — черепную коробку разбивает дичайшей пульсацией.
Расширившееся от нагрузки сердце принимается колотиться с утроенной силой, но даже в этом одуряющем ритме оно словно бы критически отстает от остальных процессов.
Опускаю руки, чтобы полноценно выпрямиться и тем самым дать кислороду доступ к затрепетавшим, как нечто живое и обособленное, легким. Вспотевшие и подрагивающие ладони сами собой прячутся в грубых складках уже порядком опостылевшего моей чувствительной коже халата.
«Мрачный как сатана», — делаю выводы, едва Фильфиневич появляется в зоне видимости.
С чего бы?..
Пораскинуть бы мозгами, но думать мне некогда. Мыслеобразование — слишком трудоемкая задача, когда я пытаюсь сдерживать сразу столько внутренних реакций.
Тяжелый взгляд Димы, едва скользнув по гостиной, практически сразу же останавливается на мне, и воздух моментально превращается во взрывоопасный газ.
Его глаза, бешеные и требовательные, сначала, как обычно, пригвождают меня к месту. А потом резкими и острыми, будто взмахи лезвия, росчерками проходятся по всему телу.
Мое сердце тормозит. Стоит так долго, что в груди возникает жгучая боль. Наверное, было бы лучше, если бы она стала финальной, потому что, когда запуск мышцы все же происходит, в попытках компенсировать промедление, она принимается так яростно намахивать, что просто невозможно выдерживать без слез.
Да… Мой взгляд увлажняется. А глазные яблоки становятся настолько горячими, что кажется, вот-вот начнут плавиться.
Выдав бесцельную суету в движениях, в итоге все же накладываю на руки арест, скрещивая их на груди.
— Ну?.. Как прошло? — выдаю, задыхаясь.
И… зачем-то улыбаюсь.
Дима так жестко сжимает челюсти, что на лице не только проступают резкие линии черепа, но и залегают тени. Поддев пальцами и высвободив верхние пуговицы рубашки, он словно бы, как и я, пытается помочь себе дышать. Разница лишь в том, что в его на первый взгляд размеренных движениях угадываются сдерживаемая сила и хищная грубость.
Громыхнув по стойке ключами, которые он почему-то забыл оставить в прихожей, Фильфиневич стягивает с полки графин янтарной жидкости, ставит стакан и без какой-либо спешки наливает себе выпить.
Я не хочу повторять вопрос, но… Мои нервы на таком пределе, будто готовятся обрушить всю систему.
— Я спросила, как прошло? — выпаливаю взвинченно.
Дима спокойно глотает свое пойло. И лишь после этого, с совершенно неясным для меня упреком, жестоко отбивает:
— Все, как ты хотела.
Вспышка. В груди. Разрывная.
Но мне мало. Мало боли. Свившаяся в узел змея готовится к атаке.
— Можно подробнее? — нападаю отрывисто, не замечая того, что дав волю рукам, уже прибегаю к излишней артикуляции.
— Мы поужинали, обсудили детали ее беременности и оговорили планы на ближайшие десять недель, — высекает Фильфиневич, уже не скрывая того самого раздражения, которое не предвещает ни черта хорошего.
— А через десять недель что? — лепечу сипло, буквально распадаясь внутри.
— Роды.
Бах. Бах. Где-то там же — в районе сердца.
Перед глазами становится темно.
— И-и… Кто?.. — давлюсь словами. А потом вроде как даже выкрикиваю, невольно повышая голос: — Кто у вас будет?
— Мальчик, — отвечает Дима.
И я… Не справляясь со своими эмоциями, отворачиваюсь. Боль такая сильная, что искажает лицо. Не могу держать чертову маску. Жутко скривившись, плачу — беззвучно и, к счастью, без слез.
Вы знаете, каково это — плакать без слез?! Это ад. Настоящий ад.
Сын, значит. Боже мой, у Димы будет сын!
Я просто… Просто разбиваюсь об эту информацию.
Весь мой мир трескается. По швам, которые я с таким трудом латала, расползается. И пространство вокруг превращается в хаос и бессмысленный шум. Земля ускользает из-под ног, и мне приходится искать опору в виде той самой колонны. Наверное, без нее мне и вовсе не стоит начинать разговоры с Фильфиневичем.
Сын.
Внутри все сжимается в кровавый комок. Снова и снова.
Дима ведь будет любить его больше всего на свете. Больше, чем когда-либо любил меня… Больше, чем вообще способен любить.
Почему я так уверена?! Не знаю! Но эта мысль доводит меня до истерики.
Сколько времени требуется, чтобы пережить ее и суметь обернуться?! Чудится вечность!
Смотрю на Диму и поражаюсь его спокойствию. Он просто глыба. Высечен из камня.
— Ты рад? — спрашиваю не я, а змея.
Мой бы голос дрожал. Ее шипит.
Странно, но взгляд Фильфиневича смягчается. На миг. Всего на миг. Через пару секунд там снова твердь изо льда.
— Не думаю, что ты готова к ответу, — отрезает он глухо. Так же холодно распоряжается: — Иди к себе. Пора спать.
Дернувшись, рассеянно подчиняюсь этому приказу. Но… Проходя мимо, вдруг попадаю в приторную завесу женских духов.
Шок. Ужас. Гневный паралич.
Тяжело сказать, от чего я задыхаюсь… От самого запаха? Или все же от эмоций?
Факт в том, что я спотыкаюсь.
Едва успев схватиться за стойку, озверело набрасываюсь на Фильфиневича:
— Ты не мог бы мыться сразу после того, как возвращаешься от нее?! Вонь невыносимая!
Да, я почти плююсь. Плююсь переполняющим меня ядом.
Дима стискивает челюсти. Так яростно, что напряженные желваки ходят под кожей, словно железные механизмы.
— С чем связана твоя ревность, Лия? — спрашивает без малейшего интереса. Сухо, будто на допросе каком-то. — С тем, что было? Или с тем, что есть?!
— Иди к черту, — рычу я с задушенной злобой, выливая бьющую грудь дрожь в вербальные вибрации. — Я не ревную.
Фильфиневич с непрошибаемой рожей разводит руками, как бы давая понять, что его это в любом случае не особо
