вызовах. После добивает звонок секретарши, которая, не сумев скрыть удивления в голосе, сообщает о звонке моей супруги. Прямо так и сказала: «супруги».
Резко выворачиваю руль, вылетая на трассу, ведущую в город. Ставлю на автодозвон до Синички, но ее телефон выключен. Психую. Сигналю всем подряд, поторапливая. Мчу, невзирая на правила, ограничения и знаки. Сейчас похер на все! Мои девочки в больнице, там же эта долбаная соседка и мразотные тетки из опеки. Удавил бы всех, не глядя на то, что слабый пол. Мрази не делятся на женский и мужской род.
Психую. Долблю по экрану смартфона, набираю своего безопасника. Михалыч давно предлагал с этими гнидами разобраться по-своему, но я, идиот, предпочитал держаться в рамках закона. Думал, юристы и бабки и без того помогут. К тому же не хотел связываться с людьми определенно типа. Быть им должным – это как добровольно взять в руки гранату с выдернутой чекой. Не знаешь, когда бомбанет. Но сегодняшнее происшествие стало последней каплей. Уже насрать, как дорого и кому именно мне придется заплатить за спокойствие семьи.
– Михалыч, – рычу через громкую связь, когда безопасник отвечает на звонок. – Подключай свои каналы. Варя с Ульяной в больнице без документов. Там же опека и КДН. Выясни, куда ехать, и отправляй туда всех, кого сочтешь нужным. Моя дочка не должна попасть в руки этих тварей. Я уже еду.
нужным. Моя дочка не должна попасть в руки этих тварей. Я уже еду.
Глава 35
Юлия не смогла. Нет, она честно старалась, сделала все, что смогла, как и обещала. Она подарила минимум час времени. А потом доктор все же пришел. В бдительном сопровождении опеки. И меня выпроводили, не позволив даже подержать Улю за руку, пока ей вправляли сустав. Короткий, полный боли крик малышки и жалобный плач, последовавший потом, до сих пор стоят у меня в ушах.
Если бы не добрая медсестра, я бы так и рухнула на пол там в коридоре под дверью бокса. Юлия ловко подхватила меня и отвела куда-то, я уже не различала, куда. И вот я сижу, полностью дезориентированная и потерянная, на обшарпанном диванчике в небольшом помещении. В руках у меня пластиковый стаканчик с резко пахнущим лекарством. Я пытаюсь пить, но из-за тремора половина льется мимо рта. Стекает на одежду, пропитывает ткань свитера.
Юля с сочувствием гладит меня по голове, успокаивающе говорит что-то. Капает в очередной стаканчик лекарство из склянки, разбавляет водой и протягивает мне новую дозу.
– Я все испортила, – всхлипываю и непроизвольно выдаю дробь непослушными челюстями. – Это я виновата…
– Нет, вы не виноваты, – как-то слишком уж тяжко вздыхает медсестра. Как будто прекрасно меня понимает. Как будто сама была в подобной ситуации. – Иногда обстоятельства так складываются, и мы над ними не властны… Никто над ними не властен. А жизнь – она штука такая, любого виновного накажет, нужно только подождать. Я свято верю в закон бумеранга…
Наверное, лекарство срабатывает. Мне становится легче от слов Юлии. Как будто они – истина в последней инстанции, и возмездие непременно настигнет стерву-Эльвиру и ее товарок из опеки. Прикрываю глаза. Меня неуловимо начинает клонить в сон. Даже шум, через какое-то время разыгравшийся в коридоре, меня не интересует. Пускай там сами разбираются, моя битва проиграна, и мой удел – принять поражение, смириться…
– Синичка! – дверь в комнатушку открывается едва ли не с пинка. В проеме появляется Журавлев. Графитово-серое пальто, темные волосы в непривычном беспорядке, сурово сдвинутые густые брови. Глаза, сейчас напоминающие цветом грозовую тучу, метают молнии. И мне кажется, что все они попадают в меня. Лупят разрядами, не щадя. Обжигают. Разносят внутренности. – Вот ты где! – рычит, начиная шагать в мою сторону.
Слезы сами брызжут из глаз. Не помогает уже лекарство. Оно бессильно перед праведным гневом того, кого я так нелепо и трагично подвела.
– Ты опоздал, они забрали ее! Уже поздно, – начинаю рыдать, сползая с диванчика на пол. Меня так сильно корежит от стыда за то, что не справилась, что подставила всех. Хочется раствориться. – Это все из-за меня. Это все я… у-у-у… – натурально выть начинаю.
Я готова принять все, что выскажет Евсей, любое его порицание. Вряд ли это будет хуже, чем то, что я сама испытываю к себе. Но Журавлев удивляет. Он вдруг подхватывает меня на руки и прижимает к себе.
– Тише, Варя, тише, – рокочет все еще измененным голосом и целует меня в мокрые глаза. Сначала в правый, потом – в левый.
Я на миг замираю от шока. Но очень быстро рыдания вновь начинают раздирать грудную клетку.
– Они выгнали меня, отобрали Улю. А она так кричала, когда ей вправляли ножку-у-у, – опять реву. И хватаюсь за лацканы Евсеевского пальто, как за спасательный круг. – И никого рядом не было-о-о… Никогда себе не прощу!
– Успокоительного, – бросает Журавлев Юлии, продолжая прижимать меня к себе и отчего-то нежно смотреть на меня.
Ничего не понимаю, у меня галлюцинации? Он же психовать должен. Ненавидеть меня…
– Уже дала, – вздыхает медсестра. – Ничего сильнее у нас нет, мы все-таки детское отделение.
Евсей кивает.
– Ну все, все, моя хорошая. Уже все позади. Уля у нас, она сильная девочка, легкой физической болью ее не сломать. Ты тоже нашлась. Мои люди вовремя успели. Ты умничка, до всех дозвонилась, все сообщила. А я идиот, что не оформил на тебя доверенность и что наличие связи на телефоне не проверял. Это я должен у тебя просить прощения, Синичка моя, – губы Журавлева шевелятся в непосредственной близости от моих. И я вроде слышу, что он говорит, понимаю. Но до конца не верю! Может, у меня галлюцинации? Не может же Евсей не психовать и не обвинять меня, а, наоборот, извиняться? А он, не замечая моего замешательства, тем временем продолжает: – С соседкой этой я теперь по-другому разберусь. Она за все красные линии сегодня зашла, так что никакой пощады. Дочка сказала, что именно она на вас собаку спустила. Жаль, камер в том дворе, где вы гуляли, нет – безопасники уже пробили. Но мне они и не нужны. С Эльвиры мы иначе спросим. По закону с ней не работает, придется другим языком объяснять, что МОЯ семья неприкосновенна.
Мои мысли ворочаются со скрипом. Только и получается сообразить, что Уля,
