Его губы, его руки, запах ванили и черного перца, тихие стоны и переплетенные языки…
Вчера вечером я впервые получила оргазм в присутствии мужчины, и… это было потрясающе. Гораздо лучше и ярче, чем удовлетворять себя самой.
Потом мы с Кириллом перебросились парой-тройкой насмешливо-неловких фраз, и он отвез меня домой. Меня не покидало ощущение, что он ждет чего-то большего, ведь, в отличие от меня, он так и не получил разрядки, но я не осмелилась спросить. В основном потому, что не была готова к этому «большему».
Случившееся и так разорвало мой привычный мир на ошметки.
А сейчас вот лежу и думаю: получилось немного эгоистично. Я испортила ужин своими чересчур прямолинейными вопросами, а затем в качестве извинений кончила на его пальцах.
Типичное поведение токсичной стервы.
Хорошо одно: я в моменте осознала, что была не права, и хотя бы попыталась нормализовать отношения. А то мои высказывания о его планах на будущее и впрямь вышли резковатыми. И что только на меня нашло?..
Я всю жизнь презирала тех, кто делит людей на социальные пласты и классы. Это ведь так архаично. Так примитивно. Так недальновидно. А вчера сидела и, сама того не осознавая, занималась тем же самым: вешала ярлыки, оценивала, сравнивала.
Но, как бы то ни было, Кирилл держался молодцом. Тактично, но в то же время хлестко поставил меня на место. Дал понять, что не потерпит обесценивая своих заслуг. И это, в общем-то, правильно, ведь ни я, ни кто-либо другой не имеет права брать на себя роль судьи.
Не суди и не судим будешь.
Да. Сейчас на трезвую от эмоций и винного хмеля голову я понимаю, что Кирилл повел себя мудро. И еще больше уважаю его за это.
В моей жизни были парни, которые козыряли возможностями и достатком. Но это были не их достижения. Не их деньги.
Легко быть крутым, когда ты сын олигарха. И гораздо труднее, когда твой папа — инвалид.
Но у Кирилла тем не менее получилось. Он правда крут. И его крутизна не напускная, не декоративная, не фальшивая… Есть в нем какой-то монументальный мужской стержень. Какая-то чарующая внутренняя сила, подчиняющая себе все вокруг.
Таким мужчинам хочется покоряться.
И таких действительно можно полюбить…
— Анэ-сан! Ты проснулась? — в комнату ураганом врывается сестра.
Первый порыв — закатить глаза и прогнать Вилку, которая опять забыла про стук и прочие нормы приличий. Но, увидев не на шутку встревоженное лицо младшей, я решаю повременить с нотациями.
— Что такое? — сажусь на постели.
— Мама, — срывается с ее подрагивающих губ. — Она все утро плачет… Но пытается это скрыть и не говорит, почему…
Рывком сдергиваю с себя одеяло и поднимаюсь на ноги. Накидываю на плечи халат и решительно выхожу из комнаты, двигаясь в родительскую спальню.
Нас с мамой связывают особенные отношения. Мы близки, но уже довольно давно я не воспринимаю ее как сугубо родительскую фигуру. Последние пару лет мы общаемся, скорее, на равных. Отчасти из-за ее мягкого, лишенного всякой авторитарности характера. Отчасти потому, что я уже давно не ребенок.
В нашей семье маму принято беречь. В свое время эту тенденцию задал папа, а мы с Вилкой подхватили. Мама хрупкая, нежная, чувствительная. Она душа этого дома. От нее неизбежно зависит наше настроение.
Коротко постучав, толкаю дверь родительской спальни и застаю картину, от которой сердце сжимается в болезненном спазме.
Мама сидит за туалетным столиком. Растрепанная. В домашнем халате. На глазах — следы недавних слез. В руках — скрученная бумажная салфетка.
— Мам, — в несколько шагов я подлетаю к родительнице, — что случилось?
— Ты уже проснулась, Влада? — шмыгнув носом, она проходится по мне участливым взглядом. — Как прошел вчерашний вечер?
Горько усмехнувшись, качаю головой. Мама в своем репертуаре: даже будучи в миноре, не забывает интересоваться жизнью близких.
— Все нормально, — отмахиваюсь. — Расскажи, что тебя огорчило? Вилка говорит, ты с утра сама не своя…
С этими словами оглядываюсь на младшую сестру, которая топчется чуть позади, и та, поймав мой взгляд, усиленно кивает.
— Это временная слабость. Не обращайте внимания, — мама силится улыбнуться. — Давайте-ка лучше оденемся и пойдем завтракать, а то Зухра наверняка…
— Мама! — мне приходится обхватить ее за плечи и как следует встряхнуть. — Что тебя беспокоит? Объясни! Мы имеем право знать!
Он вздыхает и скорбно поджимает губы. Видно, что ее сердце не на месте, но привычка оберегать дочерей пересиливает потребность поделиться наболевшим.
— Это из-за папы, да? — догадываюсь. — Из-за его трудностей на работе?
— Что? — она слегка хмурит брови. — А… Нет, конечно. Ваш папа — боец. Он справится…
— А что тогда? — не унимаюсь.
— Влада, не нужно, — она ласково поглаживает меня по руке, как бы призывая остановиться. — Давай оставим все, как есть…
— Ну уж нет! Видеть твои слезы и не знать, в чем их причина, — худшая пытка на земле! — протестую я.
— Да, мам, расскажи, — вторит Вилка. — Вдруг мы можем помочь?
— Мои милые девочки, — мама снова испускает удрученный протяжный вздох, — если бы вы могли помочь, я бы в первую очередь к вам обратилась, но, увы и ах, так многое в мире нам не подвластно…
— Не говори загадками! — я начинаю злиться. — Просто расскажи правду! Будь откровенной!
Пару мгновений внутри мамы происходит безмолвная борьба. А затем она наконец сдается и еле слышно сообщает:
— Не так давно я была на приеме у врача.
Напрягаюсь. Начало мне уже не нравится.
— У какого врача, мам?
— У маммолога.
— И?..
— Я нащупала у себя шишку в груди. Думала, миома или что-то вроде того…
Мы с Вилкой затравленно переглядываемся. Понимание того, куда идет этот разговор, тетивой натягивает нервы.
— А вчера пришли анализы…
Я накрываю рот ладонью, боясь, что с губ сорвется вопль отчаяния. Вилка тяжело прислоняется к стене.
— У меня рак, девочки, — траурным голосом добивает мама. — На третьей стадии.
