Александр слушал, продолжая кивать время от времени, а когда поток скорбного красноречия иссяк, попросил:
– Анна Владимировна, может, вы мне поможете получить копию истории болезни? Это же абсурд – третий день торчу в Питере из-за нее! Или мне официальный запрос от кафедры принести? Не хотелось бы лишнюю бюрократию разводить…
Никакие кафедры, насколько было известно Александру, не пишут никаких официальных запросов по подобным поводам. Но главная медсестра вряд ли об этом знает, потому что медсестры, даже старшие и главные, диссертаций не пишут и научной работой не занимаются. Он намеренно соврал про запрос, намекая на то, что не отступится, пока не получит желаемого, и на то, что проблема может получить кое-какую огласку.
– Ничем вам помочь не могу! – сказала, как отрезала, Анна Владимировна. – Документация – не моя епархия. И даже словечко замолвить не получится, потому что с Лилией Евсеевной общаться… трудно…
«Это я уже успел понять, – подумал Александр. – «Трудно» – не то слово».
– Лилия Евсеевна, наверное, просто найти ее не может, вашу историю, – продолжала Анна Владимировна. – У нее же не делопроизводство, а сплошной бардак. Она потому никого в подвал и не пускает, чтобы люди не видели, что там творится.
– Что же мне теперь – уезжать в Москву с пустыми руками? – Александр постарался изобразить на лице растерянность. – Как же так…
– Возьмите для своей научной работы другую историю! – посоветовала главная медсестра. – На этой же, в конце концов, белый свет клином не сошелся! Тут сегодня-завтра клиника может закрыться, а вы со своей историей носитесь…
– Неужели? – Александр предпочел не замечать некоторую грубоватость последней фразы. – Разве все так плохо?
– Все очень неопределенно, – грустно сказала главная медсестра, словно и не собиралась только что уходить из клиники. – Все настолько неопределенно, что голова кругом. Непонятно, почему убили Анатолия Викторовича, непонятно, что будет с клиникой дальше, непонятно, получат ли сотрудники зарплату за май…
В другой, менее «острой» ситуации Александр отступил бы, не стал настаивать. Но не сейчас. Неизвестность и неопределенность напрягают всегда. Человеку трудно находиться в подвешенном состоянии, особенно если приходится ждать чего-то неприятного.
– Анна Владимировна, – Александр мобилизовал все свое обаяние и проникновенно посмотрел на главную медсестру. – Мне очень нужна именно эта история. Мне не хватает для статистики всего одного случая! Я же не участковый терапевт, а пластический хирург, через мои руки проходит не такое уж огромное количество пациентов, чтобы с легкостью можно было бы заменить одну историю болезни на другую. Может, все-таки как-то… Или уж пусть Лилия Евсеевна честно скажет, что эта история потерялась. На нет, как известно, и суда нет.
– Ох, не знаю, что мне с вами делать! – Анна Владимировна снова вздохнула и протянула руку к одному из трех телефонных аппаратов, стоящих на ее столе.
На первый звонок никто не ответил. Анна Владимировна нахмурилась и позвонила по другому номеру.
– Валя, а куда делась Лилия Евсеевна?.. Ну да… Нет… Сейчас позвоню в бухгалтерию…
Третий звонок оказался результативным. Оказалось, что Лилия Евсеевна уехала в районную администрацию и сегодня ее уже не будет.
– А запасных ключей от архива ни у кого нет? – простодушно поинтересовался Александр.
Анна Владимировна посмотрела на него так, словно он предложил ей заняться каким-то непотребством. Даже, наверное, реакция на непотребство была бы более мягкой.
– У нас так не принято! – веско чеканя слова, сказала она. – Всего хорошего!
«Всего хорошего» прозвучало как общеизвестный матерный посыл – резко и безапелляционно. Пришлось встать, улыбнуться, поблагодарить неизвестно за что и уйти.
Кабинет Дегтярского был заперт.
– Главного врача нет на месте, – строго сказала невысокая полная женщина в голубом халате. – И в ближайшее время не будет.
«Нет на месте» – чудесный эвфемизм для слова «умер». Все объясняет и, одновременно, не ввергает в меланхолию.
Впервые в жизни Александр пожалел о том, что не имеет навыков взломщика и хакера. Пробраться бы сейчас потихоньку в подвал или бы покопаться в компьютере Дегтярского… Эх, права была бабушка, когда говорила, что любая сноровка в жизни пригодится.
Была жизнь как жизнь, а теперь не то детектив, не то триллер. Если честно, то без всех этих приключений жизнь нравилась Александру куда больше. В адреналиновых выбросах он как-то не нуждался, а если бы и нуждался, то нашел бы себе что-нибудь поспокойнее – парашютный спорт или, скажем, альпинизм. Альпинизм – это круто. Наверное. Парашютиста в небо поднимает самолет, а альпиниста – собственные ноги. И спускаться альпинистам интереснее. А есть еще горные лыжи, пещерный дайвинг… У всех этих славных занятий есть одно огромное преимущество перед ситуацией, в которой оказался Александр, – они полностью зависят от твоей воли. Захотел – сделал, не захотел – не сделал. А тут в клинике пациенты ждут, две статьи не закончены… Сплошные проблемы.
Оказалось, что Августе сегодня можно не спешить домой.
– Среда и воскресенье – отцовские дни, – сказала она. – Папа по средам забирает Даньку из школы, делает с ним уроки, потом под видом развлечения закармливает мороженым и привозит домой в девять часов. Бывает, что и в десять, но тогда мне приходится сердиться. Какая-то видимость режима у ребенка должна быть.
– Это хорошо, когда связи не рвутся после развода, – сказал Александр.
– У нас вообще замечательные отношения, – ответила Августа. – Мы с бывшим мужем дружим, иногда он даже приезжает к нам ночевать, если задерживается на работе до развода мостов. Я знаю, что если что, то могу на него рассчитывать, так же, как и он на меня. Сейчас ты спросишь, почему же мы тогда развелись, я угадала?
– Нет, – честно ответил Александр. – Я не люблю задавать такие вопросы.
– Но хотя бы подумаешь? – настаивала Августа. – Подумаешь ведь, да?
Они шли к метро, старательно обходя лужи. Александр держал раскрытый зонт, а Августа держала его под руку.
– Подумаю, – не стал спорить Александр, поняв, что Августе хочется рассказать ему кое-что личное, но прежде она желает убедиться в том, что ему это интересно.
– Это все так странно… – Августа подождала, пока оглушительно ревущий мотоцикл промчится мимо. – Жили – не тужили, ребенка нажили, не ругались особо, не изменяли друг другу и вдруг бах – развелись. Инициатива была моей. Трудно объяснить, но я постараюсь. Вот представь, что ты живешь с человеком, с хорошим человеком, который к тебе прекрасно относится, и вдруг понимаешь… Ты не думаешь об этом заранее, не размышляешь долгими зимними вечерами, ты просто просыпаешься однажды утром, смотришь в потолок и понимаешь, что тебе совершенно все равно, рядом он или далеко, есть он или нет его. Если не он, так другой – никакой разницы. Ты ужасаешься, начинаешь ругать себя последними словами, пытаешься образумиться, а образумиться не получается. Потому что это реальность, а против реальности не попрешь. Вещи надо принимать такими, какие они есть на самом деле, а не строить радужные воздушные замки. Я поняла, что не люблю своего мужа. Уважаю, хорошо к нему отношусь, но не люблю. А то, что я раньше считала любовью, было интересом, постепенно перешедшим в привычку. А потом привычка стала настолько привычной, что дальше некуда. Месяц с чем-то я мучилась. Внушала себе, что у нас семья, ребенок, что Борис меня любит, что я не вправе решать одна за всех, что это все блажь, что все это пройдет, а вечные ценности останутся… Но ничего не помогало, наоборот, с каждым днем я все острее понимала, что если оставлю все так, как есть, то никогда не буду счастлива и других сделаю несчастными. Сам представляешь, какая это беда – жена-истеричка и мать-истеричка.
