вы дождетесь от меня недостойного поведения!
Прощанье выходит неловким, но мне плевать. Я почти бегом бегу к стойке оформления заказов, называю свою фамилию, расписываюсь, где надо, не читая. Заказ обещают доставить уже сегодня. Я с улыбкой киваю, хотя насколько же мне плевать, боже! Так резко… и вдруг плевать.
Торопливо шагаю к выходу, не в силах избавиться от ощущения, что на меня смотрят. Что все вокруг знают, что мой муж загулял. Что это видно по моему лицу, по осанке, по тому, как я горблюсь, будто желая стать меньше, а лучше — исчезнуть вовсе.
В такси меня колбасит так, что бедный водитель, задолбавшись то и дело на меня отвлекаться, выпаливает:
— Наркоманка, что ли?
— Н-нет, — смеюсь я. — Не беспокойтесь. Я абсолютно чистая.
Чистая? Ну, да, как же… Давай, Дан, и дальше себя убеждай, ври себе напропалую. Вряд ли это изменит тот факт, что все вокруг знают, в каком дерьме тебя изваляли.
Глава 16
Дана
Не сойти с ума в тот день помогает Димка. Точнее, его неожиданная увала.
— С батей я говорил… Он заберет меня утром.
— Хорошо.
— Испечешь пирожков? — заискивает братик.
— С капустой? — устало улыбаюсь я.
— Ага, — протягивает мечтательно. — Очень хочется.
— Испеку, — смеюсь. Что угодно, говорю же, лишь бы не думать…
Но пирожками дело не ограничивается. Вернувшийся с работы Файб предлагает:
— А давай еще шашлыков пожарим? Завтра обещают хороший день. Посидим по-семейному. Ты, я… Димон.
— Звучит хорошо, — шепчу, с трудом борясь с подкатывающими слезами.
— И мебель обещали доставить. В сад, — кивает Герман, доставая из холодильника минералку.
— Серьезно? — округляю глаза. — Так быстро? Я, видно, пропустила сообщение от транспортной.
Что немудрено. С некоторых пор я просто боюсь заходить к Герману на почту.
День и правда выдается удивительно теплый. Солнце светит по-весеннему щедро, разливаясь по округе слепящим светом. Пахнет влажной землей и дымком от соседских мангалов — мы оказались неоригинальными в своем решении побаловаться шашлыком.
Садовую мебель привозят, когда Герман как раз отъезжает, чтобы забрать Димку. Это проблема, потому что я сама могу запросто пропустить брак. Ну да черт с ним — решаю в конечном счете. Ставлю подпись в накладной, означающую, что у меня нет претензий к доставке, и возвращаюсь к своим пирожкам.
Файб с Димой подруливают минут через сорок. Брат закидывает в прачечную сумку с одеждой — там все надо будет перестирать, и, даже не соизволив со мной поздороваться, принимается за распаковку мебели на пару с отцом. Мне их отлично видно в окно — очень удобная планировка в нашем доме. Машинально защипывая тесто, наблюдаю, как они спорят о том, куда следует приделать крепления.
— Ты вообще инструкцию читал? — ворчит Димка, возмущенно подперев бока.
— А как же? — парирует Герман. — Или думаешь, ты тут один такой умный?
Они смеются. И нет более правильного звука для меня... Его просто не существует. Перекидываю полотенце через плечо. Отряхиваю руки — тесто и начинка закончились. Ряд красивых пирожков подходит на добротной разделочной доске, которую я вчера купила в строительном. И мне совершенно противоестественно хорошо. Так хорошо, как просто не может быть, учитывая недавние события.
Наливаю немного масла на сковородку и осторожно выкладываю пирожки. Масло вдруг начинает шипеть — а? Я плачу? Вот еще! Решительно достаю новую скатерть в клеточку и иду накрывать на стол. Это первый предмет мебели, который мои мужчины собрали.
Димка фыркает.
— Что? — хмурюсь я.
— Как в фильмах.
— Что именно?
— Скатерть в клеточку. Нас хоть сейчас на рекламу майонеза, — добавляет, запихивая в рот сразу полпирожка. — М-м-м…
Намек на то, что мы образцовая семья, да? Многого же ты, Димка, не знаешь. И слава богу, конечно. Как это ни странно, я не хочу, чтобы брат разочаровался в Германе. Достаточно уже того, что я сама… разочаровалась? Ах, если бы! Скорее потерялась, да. Вообще не знаю, что чувствую. Меня болтает из стороны в сторону. Моя психика нестабильна, как никогда. То волнами нежности меня накрывает, и тогда мне хочется подойти к Герману, обнять со спины, уткнуться лбом между лопаток и никогда больше не отпускать. То волнами ревности, от которой я готова бежать куда угодно, хоть на край света, лишь бы прочь, прочь, прочь… От этой боли.
Любую его фразу, любое действие я теперь пропускаю через себя дважды. Одну и ту же интонацию примеряю то как доказательство любви, то как признак вины — неспроста же он такой добренький?! Меня доканывает эта амбивалентность.
По большому счету, я даже не знаю, на кой черт так старательно держу лицо. Зачем угождаю ему, готовлю любимые блюда и широко улыбаюсь? Я будто пытаюсь ему доказать, что я лучше, в надежде, что тогда он останется со мной, не уйдет и не предаст снова. И от этих мыслей меня буквально выворачивает наизнанку. Да-да, мне становится мерзко от самой себя. Ведь… Серьезно, Дана?! Ты реально торгуешься? Пытаешься заслужить верность? Любовь, да? Как будто это премия за хорошее поведение!
В груди болит. Жжет невыносимо. Вряд ли я смогу это терпеть…
Смотрю, как Герман возится у мангала, как он ловко переворачивает шампуры и ругается сквозь зубы, когда тлеющие угли неожиданно вспыхивают, угрожая сжечь наш ужин. Губы растягиваются в улыбке… Такой он… мой. Родной до боли! Но почему-то я едва справляюсь с диким желанием перевернуть этот чертов мангал прям на него! Чтобы он почувствовал, как мне больно! От того, что ни черта он больше не мой! От того, что он все так бездарно все похерил… Ведь это ошибка, да? Глупая, жестокая ошибка, о которой он и сам наверняка уже пожалел. Скорее всего. Только мне совершенно не легче от этого осознания.
— Все хорошо? — широко улыбается.
Сказать? Нет? Ну… Мы же, наверное, можем поговорить, а?
Нет. Не могу. Пока не могу. Может быть, потом. Позже. Когда страсти хоть немного улягутся.
Натянуто улыбаюсь.
— Ага. Супер. Погода и правда сказочная.
Герман усмехается. Срезает с шампура кусок мяса. Дует на него и протягивает мне:
— Ну как? Достаточно?
Послушно открываю рот. Жую. Киваю… Димка говорит какую-то пошлую шутку. Файб смеется, обнимая меня за талию. Мамочки, что ж так хорошо? И почему одновременно с тем так плохо?
—
