заслуживаешь.
Мы проговорили до самого рассвета. Небо за окном стало холодно-голубым, когда я, наконец, замолчала, чувствуя себя абсолютно пустой, выжатой до капли.
— Я подумаю над твоими словами, Дима, — тихо сказала я, глядя на первые лучи солнца. — Но я ничего не обещаю. Слишком много пепла между нами. На нем сложно что-то построить заново.
Дима долго молчал, глядя в свою остывшую чашку, а потом задал вопрос, который, я видела, грыз его с самой минуты встречи в «Опушке»:
— У вас со Славой… это серьезно?
Я посмотрела на него прямо и честно. Прятать чувства или играть в загадки больше не имело смысла.
— Слава был рядом, когда тебя не было. Он защищал меня, когда ты нападал. Он мне очень симпатичен, Дима. И хоть мы не переступили черту, я скажу тебе правду: ему я бы дала шанс не раздумывая. С ним я чувствую себя в безопасности, а не на скамье подсудимых под твоим перекрестным допросом.
Дима сглотнул, желваки на его лице заходили ходуном, но он не взорвался. Он лишь медленно, тяжело кивнул, принимая этот удар.
— Я понял. Но я не отступлю, Лена. Я буду бороться за нас. Я докажу тебе, что моя любовь сильнее моих ошибок. Даже если мне придется завоевывать твое доверие по миллиметру каждый день до конца жизни.
Он встал, и я увидела в его осанке ту старую решимость, которая когда-то заставила меня влюбиться в него без памяти. Но теперь эта сила была направлена не на захват рынков или подписание контрактов, а на спасение того единственного, что еще имело для него значение. Но хватит ли этой силы, чтобы воскресить то, что он так методично убивал?
Глава 21
Лена
— Ты уверена, Лена? — голос Славы прозвучал негромко, но в замкнутом пространстве кабины внедорожника он отозвался гулким, почти осязаемым эхом. — Ты точно уверена, что хочешь этого?
Я посмотрела в окно. Пейзаж за стеклом казался декорацией к депрессивному фильму: серые, давящие стены следственного изолятора, увенчанные мотками колючей проволоки «егозы», которая зловеще поблескивала на редком свету. Небо сегодня было свинцовым, тяжелым, оно словно опускалось на город, придавливая здания к земле. Под стать моему настроению.
— Да, Слава. Я уверена. Мне нужно закрыть эту дверь. Навсегда. Иначе сквозняк из прошлого не даст мне дышать в будущем.
Я понимала, что его вопрос был не только о визите в это страшное место. Слава слишком хорошо умел читать между строк. В его взгляде, который я чувствовала на своей щеке, застыла тихая, благородная печаль. «Ты уверена, что хочешь вернуться к Диме? Ты уверена, что пепелище, в которое превратилась ваша жизнь, можно снова засадить цветами?» — вот о чем он спрашивал на самом деле.
Месяц назад сухой стук судейского молотка поставил точку в нашем браке. Формально мы стали чужими людьми, строчками в свидетельстве о расторжении. Но Дима… Дима изменился настолько, что иногда мне становилось страшно. В нем исчезла та самоуверенная сталь, которая раньше казалась мне силой. Он не просил прощения на коленях, не требовал — он просто был рядом, по миллиметру, по капле отвоевывая право видеть, как Соня делает первые неуверенные шаги.
Я решила попробовать. Не ради красивой картинки «полной семьи» и не из жалости. А ради того нового, надломленного, но наконец-то прозревшего человека, который теперь каждое утро приносил мне чай, заваренный собственноручно, и смотрел на меня с таким трепетом, будто я была сделана из тончайшего хрусталя, который может рассыпаться от слишком громкого звука.
Слава долго молчал, до белизны в костяшках сжимая обтянутый кожей руль. Я знала, что ему больно. Он был моим рыцарем, моим спасителем в те дни, когда земля уходила из-под ног. Но мое сердце, израненное и измученное, всё еще тянулось к той боли, которая когда-то называлась «нашей с Димой любовью».
— Хорошо, — наконец выдохнул он, и в этом выдохе я услышала звук рухнувшей надежды. — Я принимаю твой выбор, Лена. Главное — чтобы ты была счастлива. По-настоящему.
Он медленно, с какой-то особенной деликатностью взял мою руку в свои ладони. Они были теплыми и надежными. Слава поднес мою кисть к губам и коснулся поцелуем самого центра ладони — жест такой интимный и честный, что у меня перехватило дыхание.
— Я буду ждать, если что-то пойдет не так, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза, не скрывая своей уязвимости. — И я буду очень скучать. По тебе. По Соне. И даже по нашему маленькому воину Кириллу. Если тебе когда-нибудь станет слишком тяжело… ты знаешь, где меня искать. Мой номер не изменится. Никогда.
— Спасибо тебе за всё, Слава. Ты лучший человек из всех, кого я когда-либо встречала.
Я вышла из машины, и тяжелый, липкий июньский зной тут же бесцеремонно ударил в лицо. Слава не уезжал. Я чувствовала его взгляд спиной, пока не скрылась за тяжелыми железными дверями КПП.
За порогом реальности.
Путь до комнаты свиданий казался бесконечным. Череда унизительных досмотров, лязг затворов, звон огромных связок ключей и бесконечные коридоры, насквозь пропитанные запахом дешевой хлорки и тяжелым духом казенной еды. Здесь время застыло в густом, липком киселе.
Стекло. Толстое, мутное, разделяющее два мира.
Мать вошла в сопровождении рослого конвоира. Она сильно похудела, лицо осунулось, серый тюремный халат висел на ней бесформенным мешком, подчеркивая хрупкость, которая раньше казалась изяществом, а теперь — немощью. Но взгляд… взгляд остался прежним. Колючим, гордым и совершенно лишенным даже тени раскаяния.
Когда Слава и юристы Димы вскрыли этот нарыв, правда оказалась страшнее любого кошмара, который я могла себе вообразить. Это был не просто семейный раздор — это была хладнокровная промышленная диверсия. Тот мужчина из черного внедорожника, главный конкурент Димы, пообещал матери и Вике долю в его империи, если они помогут уничтожить Диму изнутри. План был прост: семейный скандал, публичный развод, признание меня невменяемой и взятие опеки над детьми, а значит — и управление активами.
Но самое жуткое вскрылось позже. Экспертиза нашла следы мощных психотропных препаратов в моих анализах, которые сохранились в клинике, и — что было за гранью человеческого понимания — в волосах Сони. Они травили нас обоих. Диму опаивали, чтобы он стал ведомым и агрессивным. Мне подсыпали дрянь, чтобы я превратилась в «вечно уставшую зомби» с провалами в памяти. А моей крошечной дочери давали препараты, чтобы она мучилась от колик и плакала ночами, создавая в доме атмосферу ада.
— Ну, здравствуй, Лена, — её голос прозвучал через переговорное устройство сухо, как
