Новый. Про сегодняшнее утро.
— А что было сегодня утром? — спросила я с притворным недоумением.
— То, чего не было, — ответил он. — Но могло бы быть. Если бы мы не были такими трусами.
— Мы не трусы, — сказала я. — Мы — стратеги. Выжидаем момент.
Он усмехнулся, поцеловал меня в лоб.
— Пошли, — сказал он. — Нас ждут великие дела. Или великие провалы. Посмотрим.
Мы вышли из его квартиры — старой сталинки с высокими потолками и лифтом с коваными решётками. Спустились вниз. На улице — Москва, утренняя, суетливая, пахнущая бензином и выпечкой из ближайшей булочной.
— На такси? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Давай пройдёмся. Мне нужно проветрить голову.
— Голову или совесть? — спросил он.
— И то, и другое, — ответила я.
Мы пошли пешком. Мимо Патриарших — тех самых, где вчера он меня поцеловал. Мимо домов, где живут люди, которые никогда не узнают, что их сосед — самый страшный критик страны. Мимо витрин, в которых отражались мы — двое, идущие рядом, не держась за руки, но так близко, что между нами не пролезет даже сплетня.
— Кирилл, — сказала я.
— Мм?
— А что, если у нас ничего не получится? С брендом? С инвесторами? С нами?
Он остановился. Повернулся ко мне.
— Тогда мы попробуем ещё раз, — сказал он. — И ещё. И ещё. Пока не получится. Или пока не умрём от старости. Я не сдаюсь, Громова. Это не в моих правилах.
— А вдруг я сдамся? — спросила я.
— Ты? — он усмехнулся. — Ты — волчица. Волчицы не сдаются. Они дохнут, но не сдаются. А ты ещё не навоевалась. Я вижу.
— Откуда ты знаешь?
— По глазам, — ответил он. — У тебя в глазах — огонь. Тот самый, который был у тебя на подиуме. Который ты показывала инвесторам. Который ты прятала десять лет. Он не погас. Он только разгорается.
Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые целовали меня прошлой ночью так, как не целовал никто и никогда.
— Ты прав, — сказала я. — Я не сдамся. Я не для того выжила, чтобы сдаться.
— Вот и отлично, — сказал он. — Тогда пошли. Инвесторы не ждут. А если и ждут — тем хуже для них.
Мы пошли дальше. И я чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь — не тот, который сжигает, а тот, который освещает путь.
Война продолжалась. Но теперь я знала: я не одна.
И это было страшно.
И это было прекрасно.
В офисе мы разошлись по разным углам — я на четвёртый этаж, он на третий. Никаких лишних взглядов, никаких касаний. Только «доброе утро» и «кофе будете?» от секретарши, которая ничего не заметила — или сделала вид.
Лена встретила меня в коридоре.
— Ты сегодня какая-то… другая, — сказала она, вглядываясь в моё лицо. — Выспалась, что ли?
— Выспалась, — ответила я. — Впервые за десять лет.
— И где же ты спала? — спросила она с притворным любопытством. — В офисе? На диване?
— В гостях, — ответила я. — У подруги.
— У подруги, — повторила она с иронией. — Ну-ну. Ладно, не хочешь — не говори. Но имей в виду: ты светишься. И если так пойдёт дальше, через неделю все узнают, что у тебя роман. С кем — пока не ясно. Но узнают.
— Пусть узнают, — сказала я. — Мне нечего скрывать.
— Правда? — она подняла бровь.
— Правда, — ответила я. — Я устала скрывать. Себя. Свои чувства. Свою жизнь. Я десять лет была чьей-то тенью. Теперь я хочу быть собой. При всех. Со всеми своими плюсами и минусами. С романом. С бывшим мужем-козлом. С детьми. С долгами. С надеждами.
Лена посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась — впервые без иронии, без скепсиса, по-настоящему.
— Знаешь, Громова, — сказала она. — А ты мне всё больше нравишься.
— Взаимно, — ответила я.
Мы разошлись. Я пошла к себе в кабинет, села за стол, включила компьютер.
На экране — эскиз «Пропасти». Незаконченный. Я смотрела на него и видела не платье. Я видела себя. Стоящую на краю. Смотрящую вниз.
И — не боящуюся прыгнуть.
Я взяла стилус и начала рисовать. Не платье. Будущее. Своё. Его. Наше. То, которое я сама выбрала. Не потому, что должна. А потому, что хочу.
За окном вставало солнце. Москва просыпалась — огромная, шумная, равнодушная. Но где-то там, в её недрах, в её сердце, в её бетонных джунглях — рождалась новая жизнь.
Моя жизнь.
Свободная.
Настоящая.
Я улыбнулась и начала рисовать.
Глава 14. Встреча, которой я боялась десять лет, или Как я смотрела в глаза своему прошлому и не моргнула
Инвесторша оказалась именно такой, как описывал Гордеев.
Старая. Злая. Очень богатая.
Её звали Элеонора Павловна. Ей было за шестьдесят, но выглядела она на сорок пять — дорогая косметика, хороший пластический хирург и полное отсутствие совести, как позже выяснилось, творят чудеса. Короткие седые волосы, уложенные в идеальное каре. Острый подбородок, тонкие губы, глаза — светло-серые, почти прозрачные, как у сиамской кошки. На ней был брючный костюм цвета слоновой кости — ручная работа, итальянский шёлк, я узнала крой. На шее — нитка жемчуга, каждая бусина с лесной орех. На пальцах — кольца с крупными камнями, которые она перебирала во время разговора, как чётки.
Мы встретились в ресторане «Пушкинъ» на Тверском бульваре. Старая Москва, лепнина на потолках, хрустальные люстры, официанты во фраках. Гордеев сказал, что это её любимое место. «Она любит, когда вокруг дорого и пафосно. Это напоминает ей, что она — королева, а все остальные — прислуга».
Мы сидели за отдельным столиком в глубине зала — я, Гордеев и Элеонора Павловна. Я — в чёрном платье-футляре, которое сшила сама прошлой ночью, когда не могла уснуть после всего. Гордеев — в тёмно-синем пиджаке, белой рубашке без галстука. Элеонора Павловна — в своём идеальном костюме, с идеальной укладкой, с идеально равнодушным лицом.
— Я смотрела ваш показ, — сказала она, даже не поздоровавшись. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой — курит, хотя на столе нет пепельницы. — Платья интересные. Но это не главное. Главное — вы. История женщины, которая вылезла из помойки и решила стать королевой. Это продаётся. Это я могу продать.
— Я не вылезала из помойки, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я вылезала из десятилетнего брака с человеком, который украл мои идеи, мою молодость и мою веру в себя. Это разные вещи.
— Для покупателя — нет, — отрезала она. — Покупателю всё равно, откуда вы вылезли. Покупателю
