договаривались. А мы тут пока последние штрихи наведём. Без паники, командир.
На лице Мира, наконец, появляется настоящая, широкая улыбка. Та, что делает просто счастливым мужчиной, отцом, который ведет дочь в школу.
— Как скажете, — произносит Мирослав с лёгкой, почтительной покорностью в голосе. И, прежде чем отпустить, наклоняется, чтобы поймать мои губы уже в более глубокий, основательный поцелуй, в котором теперь нет тревоги.
— Папа! — кричит Мия, — быстрее, а то мы опоздаем!
— Командирша, — смеется Мирослав, отстраняясь от меня. — Все, еду, еду, — отвечает он и выходит из квартиры.
— Так, солнышко, ты готова? — спрашиваю я, поворачиваясь к Мии.
Она кивает, а в синих глазах я вижу уже не серьезность, а нетерпеливое ожидание чуда под названием «школа».
— Отлично! Тогда я побежала одеваться. Папа скоро вернётся, — целую её в щёку и удаляюсь в спальню, притворив за собой дверь.
В спальне тихо и прохладно. Я прислоняюсь спиной к двери и с облегчением выдыхаю, выпуская из груди клубок утреннего напряжения. Утро сегодня, конечно, было очень суматошным, настоящим адом для перфекциониста, но я старалась держать всё в узде, проследить, чтобы ничего не забыть: проверенный трижды ранец, сменку в отдельном мешочке, бутылочку воды…
Подхожу к своему шкафу, собираясь надеть что-то простое и удобное, но взгляд невольно задерживается на широком комоде. На нем, в простой, но элегантной серебряной рамке, стоит одна фотография. На снимке бесконечный пляж с золотым песком и бирюзовое море, сливающееся на горизонте с небом. На переднем плане Мир. Он без майки, загорелый, с мокрыми от моря волосами, и на его шее, как маленькая обезьянка, сидит хохочущая Мия в ярком купальнике. А я… я стою рядом, чуть сзади, одной рукой придерживая соломенную шляпу от ветра. Но запомнилось с отдыха другое: на снимке моё лицо, залитое слезами счастья, а на безымянном пальце левой руки, которая лежит на плече Мира, ловит солнечный блик простое, но идеальное кольцо с бриллиантом.
Это мы, летом. После всех московских дел по «Омеге», с которыми Мир справился на ура, он просто заявил: «Собирайте чемоданы. Мы едем на море.». И мы поехали втроем в первый настоящий отпуск для всех нас. Тот, где Мия впервые увидела дельфинов, а я впервые за долгие годы позволила себе просто… ничего не делать. Лежать на шезлонге, чувствуя на коже взгляд любимого мужчины, и слушать смех его дочери.
И была там одна ночь, когда Мия крепко спала после долгого дня, а мы с ним вышли на террасу, выходящую прямо к морю. Шум прибоя был единственным звуком. Мир просто взял мою руку, положил в мою ладонь маленькую бархатную коробочку и сказал: «Настенька, я не буду говорить, что ты делаешь меня счастливым. Ты делаешь меня цельным. Ты и Мия — мой тыл, мой главный проект, и я готов проиграть всё, кроме вас. Будь моей женой.».
Я не могла говорить. Я просто кивала, давясь слезами и смехом одновременно, а он надевал кольцо на мой палец, и оно легло так, будто было сделано именно для меня. Я согласилась, конечно же. Но когда Мир начал строить планы на осень, я попросила подождать. «Давай сделаем это зимой, — сказала, глядя на огни далекого маяка. — В наше время года, когда за окном будет снег и пахнет хвоей. Чтобы наша свадьба пахла Новым годом, когда всё началось». Он тогда только покачал головой, назвал меня сентиментальной Снегурочкой, но согласился. Так и назначили на декабрь.
А после возвращения… да. После возвращения Мир, не тратя времени на долгие переговоры, просто забрал меня с вещами к себе. Я, конечно, сопротивлялась и упиралась. Говорила про независимость, про то, что «так быстро нельзя». А он, выслушав всё это, просто взял мой подбородок в пальцы, посмотрел «стальными» глазами и произнес с убийственной, мужской логикой: «Анастасия, ты и так все дни и ночи проводишь здесь. Твой гель для душа стоит в моей душевой. Твоя зубная щётка в моём стакане. Ты уже живешь здесь. Осталось только перестать тратить время на дорогу в лифте. Да и вообще, ты согласилась быть моей женой».
И, чёрт возьми, с ним было не поспорить. Потому что это была правда. Самый страшный и самый прекрасный вид правды. Так я и осталась просто потому, что иного места, которое хотелось бы называть домом, у меня больше не было.
Я улыбаюсь фотографии, быстро набрасываю джинсы, блузку и направляюсь обратно в прихожую, где меня уже ждёт наша Мия, готовая к своему Большому Походу. И понимаю, что этот поход не только её. Он наш, общий. И мы с Миром идём в него, крепко держась за руки.
Поправляю высокий хвост, и на мгновение задерживаюсь перед зеркалом. В отражении чуть смущенная, но собранная женщина, в чьих глазах уже нет той паники, что была девять месяцев назад. Только спокойствие и уверенность. Выдыхаю и выхожу в гостиную, где на краю дивана, прямо под лучом утреннего солнца, сидит наша маленькая, серьезная принцесса. Белый бант сияет, как снежный ком, а в синих глазах целое море нетерпения.
— Ну где там папа? — выдыхает Мия, ерзая на месте и теребя край фартучка.
— Скоро приедет, — отвечаю я, опускаясь рядом и мягко поправляя её бант.
— А ты приготовишь сегодня праздничный торт? — спрашивает Мия, и её взгляд загорается тёплым, домашним ожиданием, что у меня на душе сразу становится светло. Она уже представляет себе этот торт, большой, с кремом и ягодами.
— Конечно! — улыбаюсь я, и в голосе звучит нежность, которая теперь живёт во мне постоянно. — С шоколадом и твоими любимыми вишенками.
— Спасибо, мама, — тихо, почти шёпотом, произносит Мия, глядя на меня. И я не сразу соображаю, что она сказала.
Улыбаюсь, киваю, глажу её по светлой головке… и вдруг, спустя несколько секунд, осознаю.
Слово «мама». Оно повисает в воздухе лёгкое, как пух, и в то же время весомое, как целый мир. Оно не громкое, не театральное, оно простое и искреннее. Как ключ, который она когда-то подарила мне на картонном листе. Только теперь этот ключ отворил не дверь, а что-то глубоко внутри.
Смотрю на Мию, и глаза вдруг немного влажнеют, от внезапного, щемящего счастья, которое теперь будет частью меня.
— Спасибо, что позвала меня в свою жизнь, доченька, — говорю я тихо, гладя её по щеке. — И осталась в моей.
И в этот момент дверь прихожей открывается и врывается Мир с огромным букетом осенних астр, жёлтых, лиловых, бордовых, словно собравший в охапку всё уходящее лето. Мирослав замирает на пороге, увидев
