никакой. Просто бесят его черствость и потребительское отношение к людям.
— Доброй ночи, — тихо прощается Зоя.
На это пожелание я уже ответить не в состоянии. Нервно отпиваю из бокала, чтобы смочить высохшее в нечто пустынное горло и ослабить очередной грудной спазм. Шампанское, хоть я и не ставлю под сомнение статус этой дряни, вдруг кажется страшно ледяным, безнадежно кислым и невыносимо колючим.
Один плюс — алкоголь ослабляет напряжение.
— Ты даже не предупредил, — предъявляю, едва за Зоей закрывается дверь.
— В чем смысл? — холодно толкает Люцифер, поднимая свой бокал. Хрусталь вспыхивает в свете желтых ламп и переливается не меньше, чем мое чертово платье. — Ты знала, что это произойдет. Должна быть готова.
— Но я не готова прямо сейчас, — выпаливаю спешно, не позволяя голосу задрожать. — И ты тоже не выглядишь довольным. Зачем тебе жить со мной? Можно ведь как-то… — и все же голос ломается. — Ты…
— Я, — акцентирует Дима, — нихуя не понял. В чем проблема? — в его голосе появляется пилящая по нервам резкость. — Ты решила дать заднюю?
С последним вопросом впивается взглядом в мое лицо особенно цепко. Кажется, если что-то пойдет не по его, способен вскрыть меня заживо и взять все, что нужно.
Господи…
Понимаю, что в списке дел Люцифера не значится расправа надо мной, но страх от этого меньше не становится.
— Никогда от своих слов не отказывалась и впредь не собираюсь, — высекаю я сердито, пытаясь одновременно и отстоять себя, и напомнить ему обо всем, что говорила в прошлом.
И попадаю в цель.
Дима выдерживает паузу, но его реакции говорят громче слов. Взгляд ужесточается, становясь яростным и острым, как заточенное лезвие какого-то смертельного оружия. Челюсти, скулы, ноздри — все приходит в агрессивное движение.
Не знаю, какие слова он проглатывает, опустошая свой бокал, но то, что выдает после, звучит как очередной приговор.
— Тогда не стоит думать, что все обойдется.
Я не сразу нахожусь с ответом. Трудно соображать, когда внутри все бурлит, как в котле.
Глубокий вдох. Один, второй… Никакого толку.
Пальцы сжимают бокал, словно это единственное, что держит меня на месте.
— О, нет, на благородство с твоей стороны я не рассчитывала, — вытягиваю я, наконец. Его взгляд становится еще свирепее. — Мне станцевать? Может, попрыгать? Спеть? Полаять? Что? Чего ты от меня хочешь? Не томи, раз считаешь, что вправе…
— Раздевайся, — прожигает он требованием.
С меня не то чтобы спесь слетает. Выбивает всю дурь вместе с воздухом. Прижав к груди ладонь, начинаю машинально осматриваться. Панорамные окна, яркое освещение, камеры, собаки — анализирую я смутно.
— Не здесь же… — выдыхаю я шепотом.
И, черт меня подери, это звучит, как просьба.
— А что здесь не так? В проституточной ты раздевалась на толпу. Там тебя нихуя не смущало?!
Залепить бы по его «высоконравственной» роже.
Да что ж лишать демона его паранойи? Пусть варится.
— Это другое, — цежу сквозь зубы без уточнений разницы.
Соблаговолил ли Фильфиневич сжалиться, или ему действительно все равно, но я слышу следующее:
— Выбор локации за тобой.
Голос все такой же суровый. Без намека на эмоции. Будто этот треклятый выбор касается какой-то ерунды, вроде места для ужина.
«Ужин…» — хватаюсь за эту мысль, как за кратковременное, но все же спасение.
— Я думала, мы поедим сначала. Ты же велел спуститься к ужину. Я оделась и… Что же, по-твоему, все зря?
— Хочешь есть? Садись. Я подожду.
Нет, он точно издевается!
Каким образом я должна ужинать, если у меня на фоне гребаного стресса обед в неперевариваемый ком сбился?!
И все же я заставляю себя сесть и наполнить тарелку едой. Дима занимает место во главе стола и, откинувшись на спинку стула, наблюдает за тем, как я угрюмо гоняю по фарфору ингредиенты салата. Не говорит ни слова, лишь подчеркивая, что весь этот ужин — театр абсурда.
Когда тишина становится буквально убийственной, звонит телефон. Подхватив свой бокал, Люцифер встает и направляется к барной стойке.
— Поднимайся в спальню. Я не задержусь, — распоряжается, пресекая внезапно возникшее у меня желание перекреститься.
Напрягаюсь, чувствуя, как тело шарашит озноб.
«Ты решила дать заднюю?»
Все внутри сопротивляется, но я заставляю себя встать и начать двигаться.
— Иван Федорович, — проговаривает Фильфиневич не без своей обычной надменности. — Я вас слушаю.
Иду наверх, как на заклание. Каждая новая ступенька лестницы кажется выше предыдущей, а гулкий стук каблуков вдруг ползет эхом, словно не в доме мы, а где-то в подземелье.
В спальне же мир теряет все звуки, умирая в вакуумной тишине. Побочные шумы моего организма — все, что я слышу. Визуально тут все иначе, но мне все равно становится дурно. Желудок сокращается и, сжавшись в жгучий клубок, резко толкается вверх. С трудом возвращаю его обратно.
Дело в том, что в стерильной комнате слишком много Димы.
Это проявляется через запах — броский, насыщенный и многогранный. Он не ограничивается скудным обволакивающим эффектом, характерным для парфюма из масс-маркета. Он пробирается сразу внутрь. Берет в оцепление центральную нервную систему и хищным порывом взывает к глубинным инстинктам.
Двигаюсь, будто в мороке одного из своих снов, но пытаюсь изучить обстановку. Не то чтобы мне реально интересно… Просто считаю разумным подготовиться к приходу хозяина, заняв самую выгодную позицию.
Поймав отражение в зеркале, сталкиваюсь со злостью.
Я ведь действительно выгляжу исключительно хорошо. Почему Люцифер проигнорировал это? Неужели я недостойна красивых слов и комплиментов?! Только матов и грубых команд?!
«Ох… Ты себя слышишь?! Ты ведь не из тех дурочек, которые ведутся на всю эту приторную чепуху!» — спорю с собой.
Спорю так рьяно, что чуть не довожу психику до срыва.
Дурочка — не дурочка, но мне очень хотелось понравиться Фильфиневичу.
Из-за Беллы я стала слишком уязвимой. Дай змее волю, она бы удушила не только меня, но и Люцифера, выжимая из него бесконечные заверения своей значимости.
Господи…
Мне себя бесполезно пытаться понять. Выход один — провалиться за пределы разума, позволив себе чувствовать все и сразу.
Без страха. Без запрета. Без разбора по логике.
Приглушив свет до минимума, освобождаюсь от платья. За ним на пол падают чулки и белье.
Волосы — вот моя одежда. Как в ту самую первую встречу. В девятьсот шестьдесят девятом.
А Дима…
«Я отрежу тебе язык и овладею тобой сзади…»
Как все будет на этот раз?
В песне группы Hozier[1] есть такая фраза: «Молись в опочивальне».
И я испытываю такую потребность.
Только вот…
Имею ли я право вновь обратиться к Богу? После всего, что мы натворили? После того,
