объяснить ей, что все её старания бесполезны? Что нельзя заставить сердце биться чаще, если оно уже отдано другой?
Многие считают, что каждый турок должен восхищаться танцем живота. Какой-то нелепый стереотип, навязанный туристическими буклетами. Лично мне этот танец всегда казался... странным. Особенно когда исполнительница путает соблазнение с демонстрацией излишеств.
Ясмина старается, но её движения напоминают колыхание желе. Она красива той классической восточной красотой, которую так любят изображать на открытках — пышные формы, большие глаза, чувственные губы. Наверное, для многих мужчин она — воплощение мечты. Но не для меня.
Я смотрю на неё и вижу только... избыточность. Избыточность во всем — в формах, в жестах, в желании понравиться. Каждое её движение кричит: "Посмотри, как я красива! Посмотри, как я стараюсь для тебя!" И от этого становится почти физически противно.
В её глазах я вижу то, чего боялся больше всего — влюбленность. Слепую, наивную, как у девочки-подростка. Она не видит настоящего меня — она видит образ, который сама же и придумала. Богатый красавец-турок, наследник империи... Как объяснить ей, что её чувства безответны? Как сказать об этом, не разрушив хрупкий баланс между нашими семьями?
Возможно, она действительно красива. Но красота для меня — это не только формы и черты.
Это движение, это энергия, это... легкость. Как у Кати, которая даже в больничном халате выглядит грациознее, чем Ясмина в этих восточных шелках.
И тут, глядя на эти наигранные движения Ясмины, я провалился в воспоминание, такое яркое, что перехватило дыхание.
Тот вечер в пляжном баре. Катя в своих любимых джинсах, которые подчеркивали каждое движение её стройных ног. Белая майка едва прикрывала поясницу, открывая полоску загорелой кожи. Она двигалась так, словно музыка жила внутри неё — легко, свободно, без капли наигранности. Её золотистые волосы летали в воздухе как солнечные лучи, рассыпаясь по плечам при каждом повороте головы.
Я помню, как застыл тогда, забыв про все движения. Просто смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд. Такой девушки я не встречал никогда — хрупкой, как статуэтка из тончайшего фарфора, но с внутренним стержнем крепче дамасской стали. Каждый раз, когда я прикасался к ней, во мне боролись два желания: сжать её в объятиях со всей силой, на какую способен, и защитить от всего мира, включая самого себя.
Я невольно улыбнулся, вспоминая, как она запрокидывала голову, смеясь, как её глаза сверкали озорством, когда она пыталась научить меня каким-то современным движениям...
Ясмина, заметив мою улыбку, приняла её на свой счет.
Её движения стали еще более экспрессивными, почти судорожными. Монеты на поясе звенели, как цепи на привидении, а бедра описывали такие круги, что становилось почти смешно.
И тут, словно посланный небесами спаситель, в беседку ворвался Дарк. Появился в самый нужный момент.
Ясмина издала визг, больше подходящий пожарной сирене:
— Убери его! Эта псина меня покусает!
— Не бойся, — я с трудом сдержал смех, глядя, как мой грозный доберман пытается затащить её в игру. — Он просто хочет поиграть.
Схватив Дарка за ошейник, я поспешил к выходу из беседки. Уже у самого выхода обернулся:
— Спасибо за сюрприз! Ты была... великолепна!
Последнее слово далось мне с трудом — я никогда не любил лгать. Но иногда ложь во спасение необходима, особенно когда на кону стоят интересы и честь семьи.
Уводя Дарка по темной аллее, я вдруг уловил знакомый аромат — жасмин и ваниль. Катин любимый парфюм. Неужели она была здесь? Видела этот нелепый спектакль?
При мысли об этом что-то больно сжалось в груди. Я должен всё ей объяснить. Должен рассказать правду о помолвке, о договоре, о том, что на самом деле…
ГЛАВА 36
Давид (События от его лица на яхте, ранее)
Я оттолкнул её так резко, что она едва не упала.
Мне показалось, или действительно с моря донесся детский голос? Сердце колотилось как безумное.
— Что... что это было? — Ясмина потерла запястья, где остались следы от моих пальцев. В её глазах плескалась обида, смешанная с унижением. — Почему ты...
Она стояла передо мной — прекрасная, полуобнаженная, с разметавшимися по плечам черными волосами. Любой мужчина потерял бы голову.
Но мне вдруг стало противно — от этой картинной позы, от нарочитой сексуальности, от собственной минутной слабости.
— Прости, — я отошел к борту, пытаясь прийти в себя. Волны бились о белоснежный корпус яхты, солнце слепило глаза. — Это ошибка.
— Ошибка? — её голос задрожал от ярости. Она резко схватила полотенце, пытаясь прикрыться — теперь уже не соблазнительно, а стыдливо. — Я ошибка? Да что с тобой такое? Я же вижу, что физически привлекаю тебя! Или... — она вдруг усмехнулась, но за этой усмешкой явно читалась обида. — Может, у тебя проблемы? С ориентацией всё в порядке?
Я рассмеялся — неожиданно даже для себя. Смех вырвался хриплый, почти истерический. В нем было всё — и абсурдность ситуации, и усталость от этого фарса, и тоска по той единственной, чьи поцелуи действительно что-то значили:
— С ориентацией у меня всё отлично. Она направлена строго в одну сторону — в сторону моей жены.
— Бывшей жены, — процедила она, делая ударение на слове "бывшей". — Ты сам подписал бумаги о разводе.
— Жены не по бумагам — по судьбе, — я повернулся к ней, и что-то в моем взгляде заставило её отступить. — Я же говорил тебе с самого начала — я люблю её. Только её. Всегда буду любить только её. Бумаги ничего не значат.
— И что теперь? — она картинно взмахнула руками, полотенце соскользнуло, но она даже не заметила. — Будешь хранить ей верность до конца дней? Она же сбежала! Бросила тебя! Украла твою дочь!
— Я её найду, — в моем голосе прозвучала такая уверенность, что она на секунду замолчала.
— Да что в ней такого особенного? — Ясмина почти кричала, её голос срывался на визг. — Обычная русская девчонка! Ни роду, ни племени! Посмотри на меня! — она шагнула ближе, уперев руки в бока. — Я красивее, моложе, из лучшей семьи! А я... я...
Её голос вдруг сорвался. Она осела на палубу, как подкошенная, закрыв лицо руками. Плечи затряслись от рыданий. Эта внезапная трансформация из гордой соблазнительницы в рыдающую девчонку была настолько неожиданной, что я растерялся:
— Всё пропало... Я пропала...
Я нахмурился. Привык, что женщины расстраиваются из-за моего отказа — уязвленное самолюбие, задетая гордость. Но такое отчаяние?
— Эй, — опустился рядом с ней, стараясь не прикасаться. — Что происходит на самом деле?
Она подняла на меня заплаканное лицо — размазанная тушь,
