себе на задницы, — он протянул перед собой оранжевую дольку, подзывая меня.
Я демонстративно натянула на уши Катькину шапку и подбежала, хватая губами мандарин из его пальцев. Сок приятно хлынул в рот, кислота пощипывала язык. Рома притянул меня за шарф и поцеловал. Отголоски мяты смешивалась теперь во мне с сочным цитрусом. Он улыбался, не отпуская моих губ. Я захихикала ему в рот, как малолетка.
Первым делом он потащил меня в местный торговый центр, в котором все пропиталось попкорном и продавали кофе за двести рублей. Одно из немногих мест, открытых в такую рань.
На третьем этаже была аркадная зона, караоке и каток. Все, что нужно, чтобы почувствовать себя семнадцатилетними психами.
Да, мы словно сбежали с уроков.
Мы неслись по пустым залам, распахнув куртки и держась за руки, как идиоты.
На катке я чуть не разбилась почти сразу. Впечаталась в жгучий лед. И подумать не могла, что я такая неуклюжая.
Рома держал меня под локоть, как годовасика, и орал:
— Ты что, в шпильках родилась?!
И смеялся.
У меня от холода текли сопли, а он то и дело притягивал меня к себе и утирал их пальцами, как ребенку. Я уворачивалась и морщилась, а он сгребал меня в охапку, смеялся и целовал мой мокрый нос.
Мы катались, держась за руки, и он все пытался научить меня тормозить «пяткой». Что ж, двигался он мастерски. Это покоряло. И заводило.
Я же визжала, падала, цеплялась за него, и мы врезались в бортик. Снова и снова.
В итоге он сидел на льду и ржал, как ненормальный, а я лежала сверху и рассматривала искусственное звездное небо над ареной.
После катка мы пошли в караоке. Половина зала была занята школьниками, которые пели что-то из Тилля и Монеточки. Рома выбрал «Сопку» незнакомой мне тогда еще группы «Молодость внутри». Он пел негромко, серьезно, будто говорил что-то важное, то ли мне, то ли самому себе.
Будто звал меня с собой на край света…
И вдруг у меня защекотало под ребрами: как же больно бывает от простого мужского голоса, когда в нем есть честность. И много-много души.
Потом была моя очередь. Я выбрала песню «Жди меня» Земфиры. Он смотрел, как я пою, будто видел меня впервые.
Я немного фальшивила, немного дрожала, но была в своей стихии на этот раз.
— Ну, как? — спросила я победно после. В этом-то я была хороша.
Он притянул меня и усадил себе на колени. Мы целовались. Долго. Жадно.
Потом ели цветные шарики мороженного, и я не чувствовала лица от холода. Дурацкое самое вкусное мороженное.
Я ныла, что получу обморожение губ. И тогда он спешил на помощь. Прикладывался своими. Горячими, влажными, мягкими. Слизывал остатки мороженного из уголков рта. Это было забавно. И соблазнительно одновременно.
Он нес меня через сугробы. И ворчал, что я легче его пуховика. Я дурачилась, вырываясь, а он шутил, что опрокинет меня в снег, а я и так достаточно провалялась в сугробах нынешней зимой.
Мы играли в снежки, как дети. Навалили друг другу снега за шиворот и вдоволь им накормили, кажется. Я убегала, он догонял. И вот мы лежали потные на снегу и хохотали.
А потом он отряхивал меня, сбивая налипший снег с моей одежды, как в детстве.
После мы пили горячий какао, чтобы согреться. Помню насыщенный вкус шоколада и сахар на зубах от дешевых зефирок, утопленных в кружке. Его разгоряченное лицо и блестящие черные глаза напротив. Он брал мою руку на столе и сжимал. И мы были почти настоящей парочкой… в дурацком детском кафе.
Вечером мы зашли в парк. Там играла музыка из динамиков, что-то попсовое, русское, слишком простое для наших сломанных жизней, но в ту минуту это было то, что надо.
Рома протянул мне руку:
— Надеюсь, без подков в виде лезвий ты лучше двигаешься? — рассмеялся, гадкий.
— Готовься восхищаться, — я взяла его руку и едва не шлепнулась, подскользнувшись. Он втянул меня в объятья.
— Осторожнее, а то западу на тебя и твои две левые ноги, — он рассмеялся громко и звонко, как ребенок.
— Да пошел ты, — я рассмеялась следом.
Мы танцевали в дурацких пуховиках прямо на снегу. Посреди аллеи. Под фонарями. Снег летел и таял на щеках. Рома прижимал меня к себе так крепко, как будто боялся потерять. Я зарылась лицом в его шею. Он пах кожей, мылом и мороженым.
Это было самое неправильное, самое дикое, самое неуместное счастье в мире.
Но я была в нем сегодня по уши.
До кончиков пальцев. До жжения в глазах. До замерзших щек и горячего горла.
И я подумала: если кто-то завтра решит все это забрать, я не отдам без драки.
Его пальцы переплелись с моими, и я сжала их покрепче.
_____________________________
Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))
Эпизод 21. Обратный отсчет моей гребаной жизни
Рома
Меня штробило от нее весь день. К херам рвало на части.
Я признался этой психичке в любви.
И мне было мало.
Меня подбасывало в воздух, когда она смеялась. Когда пела «жди меня, обреченно и, может быть, радостно». Когда запрыгивала мне на спину, чтобы повалить в снег.
Мы дурачились как дети. Я целовал ее холодные от мороза щеки. И горячую шею под шарфом. Она капризно сопротивлялась моей нежности. И тогда хотелось прижать ее еще сильнее.
Гребанный болт, как я отпущу ее?
Мы сидели за маленьким столом в углу. Теплый свет, пустое кафе, пара подростков с цветными волосами у стойки и какой-то стремный старик с шахматами.
Она смеялась, стуча ногой по ножке стула. То трогала мои пальцы, то вытирала салфеткой капли кофе, который проливала на стол в очередном порыве хохота, ненормальная.
Я просто смотрел на нее. Улыбался, как дебил. Ловил ее взгляд. Искрящийся, как сварка.
Хотел трогать ее до чертей, но не решался больше тянуть к ней свои лапы.
— Чего уставился, Ромашка? — сквозь смех пролепетала она.
Че она сказала? Так никто не называл. Слишком мило для нее. И для меня тоже. Вообще не про нас.
Я хотел возразить и швырнуть в нее скомканную салфетку. Но молчал.
Мне, сука, понравилось. Еще что-то только наше. Пусть и такое дебильное.
Да я буду для нее кем угодно, только бы не свалила.
Я подумал, что скорее она как ромашка. Забавная. Тонкая. Дикая.
И
