— Никогда раньше не видела блестящего граффити, — сказала я, указывая на идеально симметричное розовое сердце.
— Блестки держатся не так долго, как краска, — с непринужденной осведомленностью ответил он. Я взглянула на него, и он ухмыльнулся. — Я же говорил тебе, Кеннеди, я один из плохих.
— Ага, ужасный, разрисовываешь мир блестками, — саркастически протянула я.
Он рассмеялся и потянулся ко мне, притягивая к себе в теплые объятия. Его тело было горячим и твердым в отличие от моего, его губы — мягкими и жаждущими.
Я впивалась в него, дрожа, когда его ладонь легла в изгиб моей спины, и изо всех сил стараясь устоять на ногах, когда он обхватил мою шею и слегка наклонил меня назад, словно герой старого романтического фильма. Я цеплялась за него, чувствуя, что утону, если отпущу, что я уже тонула в его прикосновениях.
Когда он отпустил меня, его глаза были яркими и темными одновременно, а лицо раскраснелось. Он перевел дух.
— Это тебе за пробежку с моей палаткой в шортах, — выдохнул он.
Я рассмеялась, он подмигнул мне и уверенно зашагал обратно по бетонному уступу.
— Завтра в это же время, здесь же, — бросил он. Это был не вопрос, и он не ждал ответа.
Руди пустился бегом по улице и был уже в полумиле, когда мне наконец удалось, все еще дрожа, подняться обратно на уровень дороги.
Тянущая боль между бедер перешла в болезненную пульсацию, когда он сдернул с себя футболку, и его блестящая золотистая кожа заиграла в лучах заходящего солнца.
— В это же время, здесь же, — тихо сказала я.
Я просидела в машине несколько минут, прежде чем смогла достаточно собраться с мыслями, чтобы поехать домой.
ГЛАВА 25
Следующие две недели мы были неуязвимы. Когда рядом были девчонки или его братья, мы игнорировали друг друга, как и раньше.
Между уроками или на ланче мы украдкой встречались в подсобке уборщика, где у нас находились считанные секунды, от которых захватывало дух.
Беговая дорожка оставалась моим любимым местом, и мы довели свои встречи до совершенства. Нам даже удавалось поддерживать скорость, не упуская ни единой возможности прикоснуться друг к другу.
Как только выдавалась возможность, мы встречались под мостом. Горячие поцелуи быстро перерастали в страстные объятия у наклонной бетонной стены, пока мы оба не оказывались вспотевшими, измученными желанием и жаждущими большего. Но всегда что-то мешало — фермер на соседнем поле, лодка выше по течению, дети, отправившиеся на поиски приключений, — что не позволяло нам зайти дальше.
Мы избегали разговоров о наших будущих кланах. Вообще, мы почти не разговаривали — это казалось небезопасным. Хотя он прямо об этом не говорил, я была уверена, что его братья отнесутся к нашим встречам не лучше, чем Джулианна — к моим встречам с Руди. И они бы наверняка заметили, если бы он вдруг начал постоянно переписываться.
Помимо прикосновений, которые мы воровали при каждой возможности, единственным настоящим общением в школе для нас оставались уроки музыки. Он играл соблазнительные любовные баллады или пронзительные песни о потере и горе. Я же исполняла мелодии тоски и одиночества или же горячие, мощные композиции, призванные заставить аудиторию почувствовать сексуальное напряжение даже без слов.
Джулианна этого не замечала, следя лишь за тем, кто получает больше внимания. Пока что мы были наравне, хотя, на мой взгляд, он определенно был лучше.
В начале октября Йолинда решила, что мы все должны петь. У меня были годы вокальных уроков, но я забросила их, когда начала осваивать гитару. Моего голоса хватало, чтобы подпевать в машине, и меня это устраивало, но я отчаянно хотела достичь мастерства в игре на гитаре. Я скучала по пению, но после двух лет, в течение которых не пела на людях, эта перспектива меня не радовала.
— У кого уже были уроки вокала? — спросила Йолинда.
Джулианна подняла руку. Как и куча других людей. Я тоже подняла, но старалась быть как можно незаметнее; если уж мне не хотелось петь перед Джулианной, то быть принятой за новичка, а потом раскрыться, хотелось еще меньше. Моя нерешительность не ускользнула от внимания. Я была почти уверена, что Йолинда ко мне придирается.
— Кеннеди! Отлично. Певица, гитаристка — теперь, если бы ты еще и песни писала, могла бы стать новой Тейлор Свифт.
Я не могла понять, сарказм это или нет, и не решала, что хуже. Я слабо улыбнулась, она — ободряюще, и мы замерли в противостоянии. В конце концов, после долгой напряженной паузы, она нетерпеливо указала на микрофон.
— Покажи мне, — сказала она.
Я стиснула зубы.
— Какую-нибудь конкретную песню?
— Все, что тебе удобно, — небрежно махнула она рукой. Она щелкнула переключателем на маленьком устройстве на своем столе — без сомнения, записывая нас, — и уселась, подперев подбородок руками, уставившись на пустой микрофон, словно я уже стояла там.
Вздохнув, я подошла к этой дурацкой штуковине.
«Все, что удобно»?
Мне вдруг захотелось спеть «Twinkle Twinkle Little Star», лишь бы она отстала.
Но из моих губ полилось нечто иное — песня, которую мой отец ставил снова и снова, когда я была совсем маленькой, до того, как обнаружил, что мир бросал деньги и приветствовал его улыбку с пылом последователей секты, тогда он еще думал, что «я люблю тебя, папочка» было высшей похвалой, которую только можно вообразить.
— Children behave, — неуверенно начала я.
Пока я пела, ко мне вернулось знакомое ощущение; то, что я чувствовала, когда пела одна в машине, то, что испытывала на своем предпоследнем выступлении, то, чего не хватало на моем последнем выступлении (и именно поэтому я больше не искала возможности петь в Старлайне). Я была проводником для музыки, живым, дышащим динамиком.
— Я думаю, сейчас мы одни. Биение наших сердец — единственный звук, который слышен здесь.
Я не смотрела на него. Не могла — все бы заметили. Сначала не понимала, почему выбрала именно эту песню, кроме того, что пела ее дольше всех и пела, когда больше всего скучала по отцу, но сегодня я пела ее для Руди.
Тайные встречи не давили бы на меня так сильно, если бы мы могли просто сидеть и разговаривать, прочищая воздух, но так? Это была путаница из вожделения, выросшего на фундаменте обид и мелких ран, усугубленная очарованием, которое я не могла определить, и чувством принадлежности в его объятиях.
Я закончила и села на место, стараясь ни на кого не смотреть. Но Джулианна поймала мой взгляд и ободряюще улыбнулась. Ободряюще? С чего бы это ей меня подбадривать? Я перебрала в памяти свое выступление, но не могла вспомнить технических деталей, только эмоции.
Я покачала головой и уставилась в пол.
— Что ж, — сказала Йолинда. — Было очень мило. Джулианна, следующая ты.
Как и со скрипкой, Джулианна была технически безупречна, но в ее голосе было не больше души, чем в ее смычке. Она исполнила очень сложное сопрано из «Призрака Оперы» и каким-то образом сумела превратить страх и тоску героини в последовательность нот. Я почти чувствовала, как они маршируют по нотам. Ее чистота вызывала восхищение, но выступлению чего-то не хватало, а я даже не особо люблю «Призрака Оперы». Не то чтобы я была его фанаткой, но она высосала из него всю жизнь своей точностью.
Когда Йолинда закончила пытать тех из нас, у кого были уроки вокала, она перешла к остальным.
— Руди, — сказала она. — Теперь ты. Можешь спеть что угодно, даже детскую песенку. Все, что ты обычно поешь в душе.
Представление Руди в душе окатило меня волной жара. Я не отрывала взгляд от пола, чтобы никто не увидел моего румянца, особенно Джулианна, которая почему-то уселась прямо напротив меня.
Я боялась, что Руди выберет что-нибудь романтичное. Придется куда-то выйти или повернуться на стуле, думала я.
Он встал у микрофона, и я позволила себе взглянуть. В конце концов, все же смотрели. Он прокашлялся, пару раз переступил с ноги на ногу, затем замер. Беспокойство растаяло на его лице, и он опустил голову, но не раньше, чем я успела заметить маленькую хитрющую ухмылку. Придя в себя, он посмотрел на Йолинду.
