я даже не подумала сопротивляться. Я пребывала в таком шоке, что едва соображала.
Что он видел? Кого? Когда?
— Саида, присмотрите за Фархатом, пока нас нет, — бросил Нияз уже на пороге.
Я только и успела заметить, как женщина кивнула, после чего дверь захлопнулась. Мы прошли в гараж, где стоял его автомобиль. Нияз открыл переднюю дверцу с пассажирской стороны, буквально запихнул меня в разогретый жарой салон, а пока я поправляла задравшееся на ногах платье, обошёл капот и уселся за руль. Щёлкнула блокировка центрального замка, перекрывая любую возможность побега. Ничего не оставалось, как просто ждать, что будет дальше. И пытаться понять, что он имел в виду.
Как это он меня видел? Где? С кем? И…
Этого попросту не могло быть!
Но Нияз так уверенно выехал на дорогу, что мне против воли, стало очень и очень страшно.
Аллах, помоги мне!..
Глава 11
Нияз
Дверь машины закрылась с глухим звуком. Алия вздрогнула так, будто хлопок пришёлся не по металлу, а по её рёбрам. Не показательно — инстинктивно. Плечи дёрнулись, дыхание сбилось. На долю секунды она словно сжалась вся, а потом поспешно вцепилась пальцами в подол платья, сминая тонкую ткань. Будто могла спрятаться в ней, как в коконе. Будто платье было щитом. Или оправданием. Или последним, что у неё осталось между нами.
Глупо.
Я сел за руль и пристегнулся молча. Не потому, что мне нечего было сказать. А потому, что, если я открою рот сейчас, — сорвусь. Скажу лишнее. Сделаю лишнее.
А я и так уже слишком много себе позволил.
Руки легли на руль. Кожа под ладонями была тёплой, знакомой. Как и всё в этой машине. Как и она. Слишком много знакомого за один день. Слишком много прошлого, которое я шесть лет пытался держать под замком, а теперь оно вылезало из всех щелей, цеплялось за меня её запахом, голосом, изгибом шеи. Её запах стоял в салоне слишком явно. Слишком близко. Тёплый, женский, до боли знакомый. Не духи — кожа. Та самая нота, которая когда-то впитывалась в мои ладони, в подушку, в шею по утрам. Запах женщины, которую я знал наизусть. Которую мог бы узнать с закрытыми глазами. И ненавидел себя за то, что всё ещё узнаю.
За то, что тело реагирует быстрее головы. За то, что память плоти не подчиняется ни времени, ни злости, ни принципам.
И этот новый шёлк…
Ткань скользила по её коленям, ловила свет, подчёркивала линию стройных бёдер. Я видел это боковым зрением и злился. На неё — за то, что до сих пор такая красивая. На себя — за то, что заметил. За то, что даже сейчас, даже после всего, меня тянуло к ней, как магнитом. За то, что шесть лет прошли, а она всё ещё умела выбивать из-под ног почву одним своим присутствием.
Я повернул ключ. Двигатель отозвался низким, ровным урчанием.
— Куда мы едем?.. — спросила дрожащим голосом жена.
Но и тогда спина осталась ровной. Прямой. Слишком прямой. Как всегда. Как и сама Алия.
Гордая. Упрямая. Та же самая.
Даже сейчас. Даже после того, как я прижал её к стене. Даже после того, как слышал её «не хочу». Даже после того, как почувствовал, как она бьётся в моих руках — не слабо, не наигранно, а по-настоящему, как пойманная птица, которой некуда деваться.
Я сжал челюсть до боли. Мышцы свело.
Сейчас мне было не нужно её «не хочу». И уж точно не нужно её «хочу». Мне нужна правда. Только она.
Иначе я точно умом окончательно тронусь...
Ну а вслух:
— Туда, где ты перестанешь делать вид, что ничего не понимаешь, — ответил я сухо.
Слишком сухо и ровно для того, что клокотало внутри, требовало выхода, требовало разрушений.
Её глаза метнулись к двери. Пальцы машинально легли на ручку в жалкой инстинктивной попытке оставить за собой хотя бы иллюзию выхода.
Щелчок блокировки она услышала сразу. И замерла. Я видел, как напряглись её плечи. Как она сглотнула. Как слова, готовые сорваться с языка, остались внутри.
Правильно.
Пусть экономит дыхание.
Ей оно сегодня ещё пригодится.
Я выехал со двора и сразу прибавил скорость. Колёса мягко зашуршали по асфальту. Город жил своей жизнью — громкой, беспечной, равнодушной. Люди шли по тротуарам, торговались, смеялись, прятались от солнца под навесами. На перекрёстках ругались из-за мелочи, дети визжали, арбузы катились по асфальту, оставляя влажные следы.
Очень скоро городской рынок был уже близко.
Запахи. Шум. Толпа. Всё это накатывало заранее, как волна. И только у меня внутри всё было как под крышкой котла: кипело, давило, требовало выхода.
— Ты не имеешь права вести себя со мной так, будто я, — она запнулась, резко вдохнула, — твоя пленница.
Я чуть повернул голову, не сбавляя хода.
Пленница.
Если бы она знала, сколько раз за эти шесть лет я представлял её как раз не пленницей, а свободной. Свободной настолько, что она могла уйти к любому, кто улыбнётся ей и протянет руку. Свободной настолько, что мой сын мог бы сейчас расти без меня, под чужой фамилией. И я никогда бы о нём не узнал. Свободной настолько, что все в моём доме были бы довольны, сыты, спокойны.
И я тоже должен был быть счастлив.
По их мнению.
— Всего лишь не хочу, чтобы ты опять сбежала. У тебя это хорошо получается. А мне надоело за тобой бегать.
Она дёрнулась, будто я не правду констатировал, как она есть, а ударил. И тут же вскинула подбородок.
Я усмехнулся — сухо, без радости.
Она так и не сказала ничего. Отвернулась к окну, будто меня рядом не существовало. Как будто можно вычеркнуть человека из реальности одним упрямым молчанием. Как будто толпа, к которой мы приближались, могла её защитить.
Хотя её гордости ненадолго хватило.
— Почему нельзя это всё просто обсудить? Зачем куда-то обязательно ехать? — спросила наконец. — Ты забрал сына. Вернул меня под свою крышу. Я согласилась на все твои условия… — голос дрогнул, но она продолжила: — Зачем ещё это? Выглядит, как очередное унижение...
Унижение.
Если бы она знала, что её унижают не мои поступки, не мои руки, не мои слова и даже не моя власть. Её унижает её же ложь. Та, которую она носит как броню. Недаром говорят, броня держит удар, но режет того, кто её носит, изнутри.
Я сжал руль сильнее. Кожа под пальцами в очередной раз тихо скрипнула.
— Обсудим всё, когда
