я вижу Рома, его грудь стремительно поднимается и опадает, одной ладонью он зажимает хлещущий из плеча поток крови. Ром так близко, что я могла бы протянуть руку и дотронуться до него, но мои запястья скованы, да и что бы я сделала? Я фиксирую свое внимание на похитителе и морщусь, когда вижу, как он натягивает презерватив на свою эрекцию, как темнеет от возбуждения головка его члена. Где-то в глубине души я испытываю облегчение от того, что он предохраняется, потому что не хочу, чтобы во мне осталось от него хоть что-то после того, как этот кошмар, наконец, закончится. Но, с другой стороны, презерватив означает отсутствие ДНК, и если я все это переживу, неужели мне придется всю оставшуюся жизнь оглядываться через плечо, гадая, а не появится ли он снова и не схватит ли меня?
«Так вот как всё заканчивается? Вообще без какого бы то ни было завершения?»
Потом я вспоминаю буквы ХО, написанные у меня на груди моей собственной кровью, и все мысли о выживании улетучиваются вместе с остатками надежды. Убийца ХО не оставляет выживших.
Он оставляет трупы.
Видимо, он заметил, что я глазею на его упакованный в презерватив член. Мужчина с такой силой раздвигает мои бедра, освобождая себе место между моих ног, что мне кажется, я сейчас тресну пополам, изо всех сил пытаясь свести их вместе. Прижав головку члена к моему входу, он замирает, и из-под маски вырывается приглушенный вздох.
Меня сражает волной смирения, и я перестаю сопротивляться. Разжимаю колени, и больше не требуется усилий, чтобы их раздвинуть. Теперь он внутри меня, хотя и не вошел полностью. Он пробил брешь в моем теле, и я слишком слаба, чтобы продолжать сопротивляться. Я с громким стуком ударяюсь затылком о стол и в изнеможении отворачиваюсь в сторону.
Ром. Я смаргиваю с глаз пелену слез, пытаясь сфокусироваться на нем сквозь марево соленой воды, застилающей мое зрение. Он совсем плох (даже хуже, чем я) и я чувствую, как учащается мое сердцебиение при виде его болезненно бледной кожи. Даже при таком слабом освещении невозможно не заметить, как сильно он побледнел, повсюду кровь, и когда он встречается со мной невидящим взглядом, его глаза будто застилает тусклая пелена.
По крайней мере, не думаю, что он меня видит. Его взгляд слишком неподвижен, выражение лица слишком отсутствующее. На мгновение я задумываюсь, а не умер ли он вообще. Но затем он одними губами произносит «Прости», и мое сердце, блядь, разбивается вдребезги.
Наш похититель снова начинает ласкать мой клитор, медленно поглаживая его большим пальцем, на что мое тело с готовностью реагирует, несмотря на охвативший меня ужас. Я ненавижу этого мужчину. Мне хочется подняться и вырвать ему глаза, придушить его голыми руками, кромсать плоть, пока он не истечет кровью у моих ног. Я никогда не была особо кровожадной, но здесь, в этой комнате, воздух так пропитан медным запахом смешавшейся воедино крови Капулетти и Монтекки, что я больше всего на свете жажду пролить жизненную силу этого безумца.
— Такая влажная, — говорит он и, немного отстранившись, проводит головкой члена по моим скользким половым губам. Даже сквозь меняющий голос гаджет в его словах слышится похоть. Я делаю себе мысленную пометку, как только освободятся руки, сорвать с него маску, и прежде чем он меня убьет, хотя бы посмотреть, кто это такой.
Когда он это произносит, я чувствую, как к щекам приливает кровь, потому что это правда. Я влажная, но не потому, что хочу этого, а потому, что он терзает мою плоть так, что она превращается в самую что ни на есть животную сущность. Я как та загнанная в грязь львица в саванне; самый крупный лев-самец делает с ней все, что ему заблагорассудится, а она рычит, неподвижно лежит и ждет, когда это закончится. Мы здесь, в диких условиях, ничто иное, как корчащиеся в поту и крови животные.
Его большой палец продолжает доставлять удовольствие моему предательскому телу, глубоко внизу живота усиливается приятная пульсация, от которой мне не сбежать. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, одновременно впиваясь ногтями в ладони, чтобы отрезвить себя болью. Однако мой похититель терпелив, и каким-то образом, несмотря на то, что я никогда раньше не испытывала принудительного оргазма, я инстинктивно чувствую, что вот-вот разлечусь на части от его беспощадных прикосновений.
«Мне сдерживаться? Задержать дыхание? Кричать?»
Я лихорадочно перебираю в уме свои ограниченные возможности, чтобы заглушить неистовые искры, разгорающиеся глубоко в моем чреве, и отчаянно пытаюсь сдержать цунами раскаленного удовольствия, которое, по всем ощущениям, с ревом приближается.
— Ну давай же, — требует мой похититель.
— Иди нахуй! — выплёвываю я в ответ.
Он с такой силой херачит меня по лицу, что я чувствую громкий и протестующий гул в ушах. Я снова оказываюсь лицом к лицу со злобно вращающим глазами Ромом. Он выглядит до ужасного бескровным, его бледная кожа почти прозрачна, но когда он снова ловит мой взгляд, то, как будто сосредотачивается на мне. Теперь, без свойственного ему загара, покрывающие его тело татуировки кажутся еще ярче. Ром похож на привидение. Скоро он и правда может им стать. И по какой-то причине это огорчает меня больше, чем я ожидала.
Я так устала. Совершенно, совершенно измучена. Пощечина вывела меня из состояния сосредоточенной отрешенности, и с новой, пронзившей щеку болью, я начинаю куда-то уплывать, все еще остро ощущая, как мужчина толкается в мой вход своим набухшим членом, массируя большим пальцем центр моих нервных окончаний, вознося меня до мучительных высот, о которых я никогда раньше и не догадывалась. Я встречаюсь взглядом с Ромом, в практически полной темноте голубизна его глаз — прямо-таки глоток свежего воздуха. Мысленно я плыву в лазурно-голубом океане глаз Рома Монтекки, и тут меня накрывает волной окситоцина, с моих губ срывается сдавленный стон, а бедра подаются вперед, чтобы заполнить мучительную пустоту. Мое физическое тело полностью предает меня, и я так сильно, так болезненно кончаю, что почти теряю сознание.
Но я не отключаюсь. Не отрывая взгляда от Рома Монтекки, я пережидаю удовольствие и боль. Крошечные светло-голубые искорки в его сверкающих гневом глазах похожи на язычки пламени, за которые я цепляюсь, на крошечные отблески света в темноте. Когда оргазм стихает, и я вижу, как Ром пытается дышать, меня переполняет скорбь.
«Не умирай и не оставляй меня здесь одну», — думаю я. Боязнь его потерять внезапна, безотчётна... и удивительно неуместна. — «Не умирай у меня на глазах, Ром Монтекки».
Я открываю
