осталось целым.
— Галя! — хрипит он.
Я оглядываюсь. Как же больно. Почему я не вижу маму?
— Мама... — Слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью, текущей из рассечённого лба. Липкая масса жжёт глаза. И мне даже не кажется странным, почему всё заднее сидение красное, почему мамина рука под таким странным углом, почему только хриплый стон. Который я не узнаю. А потом я вижу её лицо. Её лицо... Я закрываю глаза. Не могу смотреть.
— Алик… — Её голос едва слышен, в уголках губ пузырится кровь. — Стеф… Она… твоя… Твоя дочь… Прости… Ничего не было…
Дальше — сирены, монотонный, на одной ноте, разрывающий грудь крик, чьи-то руки, которые тащат меня прочь.
Я проснулась от собственного крика, разрывающего грудь.
— Стеф, детка, — сильные руки и жар огромного тела, в которое я вжимаюсь, ещё даже не понимая, кто я и где я. Я вжалась в его тепло, в этот запах — табак, мужская кожа, что-то безопасное и чужое одновременно. Дрожала мелкой дрожью, не в силах её остановить. В глазах стояли слёзы, а в ушах — оглушительный гул того давнего удара, скрежет металла и тишина, страшная тишина после.
— Тихо, тихо, девочка, — его ладонь легла мне на затылок, прижимая лицо к его груди. Я слышала, как бьётся его сердце — ровно, громко, успокаивающе. — Это сон. Всё уже прошло. Я рядом.
Он не спрашивал «что случилось?». Не требовал объяснений. Он просто держал. Одна его рука была у меня на спине, большая тёплая ладонь водила медленные круги, согревая ледяную кожу. Другая — всё так же на затылке, его пальцы путались в моих волосах, массируя кожу, прогоняя моих демонов.
Я пыталась дышать глубже, подстраиваясь под его ритм. Вдыхала его запах, и понемногу дрожь начала отступать, сменяясь странным, щемящим чувством в груди. Такого со мной ещё никто не делал. Не относился к моим кошмарам как к чему-то само собой разумеющемуся. Не пытался успокоить словами. Просто… был рядом.
— Мне… мне приснилось… — Я попыталась хоть что-то объяснить, но голос срывался. Я задыхалась от боли, от ужаса, в который погружалась, проживая его снова и снова, задавая себе вопросы, на которые у меня не было ответов.
— Не надо, — тихо прошептал он мне в волосы. — Не надо рассказывать. Просто дыши. Со мной.
Я закрыла глаза и послушалась. Мы лежали в темноте, и только наше дыхание и стук наших сердец нарушали тишину. Его рука на моей спине казалась таким же якорем, как и всё его тело. Тяжёлым, надёжным, не позволяющим утонуть в том старом кошмаре.
Через какое-то время, когда слёзы окончательно высохли, а дыхание выровнялось, я тихонько вздохнула и прошептала, больше даже себе, чем ему:
— Прости.
Он глубоко и шумно вздохнул, и я почувствовала, как вибрация прошла через его грудь.
— Стеф, у нас у каждого свои демоны. Мы живём с ними, дышим с ними, принимаем решения, — он хмыкнул, целуя меня в макушку, — не поверишь, мы даже трахаемся с ними. Но днём их почти не слышно, а вот ночью они вылезают отовсюду и рвут нашу душу. Ты думаешь, их у меня нет? Мои даже посерьёзнее твоих будут.
Он перевернулся на бок, не отпуская меня, так что мы оказались лицом к лицу. В полумраке я видела лишь смутные очертания его лица, но чувствовала его взгляд.
— Всё? — спросил он тихо.
Я кивнула, прижимаясь лбом к его груди.
— Всё.
— Ну и хорошо. — Он тяжело вздохнул и потянулся к прикроватной тумбочке. Раздался щелчок, и комната озарилась тусклым светом ночника. Он взял свою футболку, валявшуюся на полу. — Иди сюда. Давай вытру, вся мокрая.
Его движения были нежными, он словно ласкал мою кожу, вытирая её от слёз.
— Спасибо, — всхлипнув, прошептала я.
— Не за что, — он снова потянулся к тумбочке, выуживая из пачки сигарету и прикуривая, лёг, закинув руку за голову, и замер, глядя в потолок. Красный огонёк методично описывал дугу раз за разом, пока не погас. Бросив окурок в пепельницу, он перевёл на меня взгляд. — Как ты, маленькая? — тихо спросил он, вглядываясь в меня, ища малейшие признаки фальши.
— Всё нормально. — Откашлявшись, горло пересохло, превратившись в пустыню, прошептала я.
— Ты сильная. — Его пальцы коснулись моего лица, обводя линию скулы, заставляя меня поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Такая маленькая и сильная.
Эти слова, сказанные сказанные им, прозвучали именно так, как должны были. Успокаивая и давая эту самую силу. Я снова прижалась к нему, на этот раз уже не от страха, а от чего-то другого, тёплого и непонятного.
— Спи, куклёныш, — его рука снова легла на мои плечи, в извечном жесте защиты, властно и в то же время бережно. — Я рядом. Спи.
И я поверила. Закрыв глаза, я снова погрузилась в сон. На этот раз — тёмный, глубокий и безмолвный. Потому что знала, чувствовала — он рядом. И мне было этого достаточно, чтобы отогнать любых демонов.
В носу что-то безбожно защекотало. Фыркнув, сморщила его и уткнулась во что-то мягкое, одуряюще пахнущее потом и… Приоткрыв один глаз, мысленно охнула. Мужиком. Мужская подмышка пахла мужиком. Открытие века!
Шевельнувшись, тут же почувствовала, как тяжёлая рука, лежащая на моём животе, тут же напряглась, скользнула выше. Большая ладонь накрыла мою грудь, чуть сдавливая пальцами сосок. Уфф, желание накатило внезапно, но… Мочевой пузырь тут же напомнил о себе ощутимым спазмом. Нужно срочно нестись в туалет. Сдвинувшись в сторону, тихонько шепнула:
— Мне в туалет.
— Угу… — буркнул Дан, и… И ничего, лишь сильнее сдавил мою грудь.
— Зашибись, приехали! — шикнула себе под нос, начиная выколупываться из его медвежьей хватки, поднывая от нетерпения.
Я осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободилась из-под его тяжелой руки. Пока не вздохнула от облегчения, соскальзывая с кровати. Ноги сами понесли меня в ванную. Я заперлась, включила свет и уставилась на своё отражение в зеркале — испуганная, бледная, в синяках и царапинах от его щетины и пальцев. Грудь… О. Мой. Бог. Соски были малиновыми, торчащими, зацелованными им, даже… Провела по ним пальцами… Да, так и есть, даже покусанными. Чертыхнувшись, плюхнулась на унитаз, закрывая от счастья глаза, наслаждаясь тем, что могу посидеть одна. Привести мысли в порядок, тем более, что ночной кошмар опять напомнил о себе.
«Твоя дочь…»
Снова и снова я прокручивала в голове эту фразу, преследовавшую меня всё детство и отрочество. Почему? Почему она это сказала? Это же и так было очевидно. Или… нет? Мама никогда не врала. Даже умирая. Значит, это была не просто
