смех. Моя смущённая улыбка. Я думала — он ревнует, хочет показать, какая я у него особенная. А он… он демонстрировал трофей. Выигранный приз.
… Наша компания, праздник. Ленка, захмелев, спит в кресле. Её муж, Лёшка, заботливо укрывает ее пледом, поправляет прядь волос. Простой, бытовой жест. Я смотрю на своего мужа. Он в это время оживлённо спорит о футболе, даже не глядя в мою сторону. Мелькает мысль: «Мой бы не додумался». И я тут же гоню её прочь: «Не всем же проявлять чувства на публику».
… Бой курантов. Все пары дарят друг другу долгий поцелуй. Я стою одна. Дима в этот момент оказывается по другую сторону стола и даже не думает ко мне подходить. Он всегда так делал — садился поболтать с кем-то и там и оставался. За праздничным столом за мной обычно ухаживали чужие мужчины — подавали блюда, наливали вино. А мой муж был где-то там, в гуще «важных» разговоров.
… Постель. Он настаивает на оральных ласках. Я не против — мне нравится доставлять ему удовольствие. Тем более, и меня это заводит. После, запрокинув голову на подушке, я шепчу: «А ты?..» Молчание. Потом виноватый, почти детский голос: «Можно я не буду?». Конечно, можно! Ты же уже всё получил!
… Я беременна Сашей. Внутри меня бьётся его частица, его кровь, его продолжение. Ни разу за все девять месяцев — ни единого нежного жеста к животу. Когда малыш начал пинаться, я в восторге схватила руку Димы и прижала её к выпирающему бугорку на моем животе — то ли пяточки, то ли ручке. Он дёрнулся, как от ожога, и на его лице появилось выражение какой-то брезгливости: «Ужас какой!». В моей голове тут же включилось оправдание: «Мужчины по-другому воспринимают. Реальность — не кино, в котором они так трепетно целуют животы своих беременных женщин».
Я нужна была ему для вывески. Я — витрина его «идеальности» и успеха. Жена-функция. Мать-инкубатор. Любви там не было. Не было даже простого человеческого интереса. Был расчёт. Была выгода. Была победа в пари.
Я не плачу. Нечем. Слёзы сгорели в горле, оставив после себя едкую, химическую горечь. Внутри осталась только пустота, чёрная и бездонная. А на краю этой пустоты уже начинает клубиться холодный, безжалостный гнев. Гнев на него. На себя. На потраченные годы. На ложь, в которую я так свято верила.
Тишина снова окружает меня. Но теперь она другая. Не зыбкая, а тяжёлая и тёмная, как вода перед штормом. В ней зреет решение.
Прошлое убито. Дважды. Сначала фактом измены. Теперь — смыслом. У меня не осталось ничего позади. Ни веры, ни опор, ни иллюзий. Только эта пустота.
Но я не позволю ей поглотить меня. Не в этот раз. У меня есть два живых, настоящих, самых дорогих в мире сокровища — мои дети. Плод того самого пари. Но они — не часть лжи. Они — её антитеза. Они — моя единственная, стопроцентная правда. Моя победа. Значит, я не проигравшая. Я — победительница. И я выживу.
«Я могу. Я справлюсь. У меня получится».
Старая, проверенная мантра, выручавшая пятнадцать лет назад, после первого крушения. Если тогда получилось выбраться из пепла школьного предательства, то получится и теперь. Теперь я сильнее. Теперь у меня есть ради кого выживать.
Я поднимаюсь с пола. Беру пакет с мусором и выношу в бачок во дворе. Возвращаюсь и иду на кухню варить детям макароны на ужин. Следующее действие. Потом следующее. Жизнь, вопреки всему, продолжалась. А значит, и я — тоже.
Глава 37. Александр
Она входит в офис, и я сразу понимаю — что-то случилось. Но не то, чего я ждал. Я ждал жертву, раздавленную, с мокрыми ресницами и дрожащими руками.
Я ошибался.
Она — из гранита и льда. Она бледная, с тенями под глазами, словно неделю не спала. Но её шаг твёрд, а взгляд… Взгляд не пустой. Он направлен внутрь, в какую-то бездну, но в этой бездне бушует буря, а не царит тишина отчаяния. Она идёт к своему кабинету, и по пути с ней здороваются — она кивает, коротко, вежливо. Ничего необычного. Только я, знавший её до этого состояния, вижу разницу: исчезла та лёгкая, почти невесомая готовность к диалогу. Теперь от неё исходит поле абсолютного, сосредоточенного одиночества.
«Эллочка, — бросаю я, не отрывая глаз от стеклянной стены, за которой Мария вешает пальто. — Вчера. К Полянской.»
— Женщина какая-то, Александр Валентинович, — шепчет секретарша, сгорая от важности момента. — Не нашего круга. Яркая, наглая. Разговаривали в подъезде. Та потом убежала, а Мария Сергеевна… вышла не сразу.
Наверняка та самая. Подруга-стервятница. Пришла добивать. Что она могла сказать? Оправдания? Вряд ли они оставили бы такой след на лице Марии. Значит, ударила по самому больному.
Я наблюдаю весь день. Она не работает механически. Она работает, как штурмует крепость. Каждое движение — выверено, каждый взгляд на монитор — сконцентрирован. Она не отключает мозг. Она перенаправляет его с боли на задачу. Это не апатия. Это мобилизация. И это… чертовски впечатляет.
В ней нет жалости к себе. Нет истерики. Есть холодная, ясная ярость, превращённая в топливо. Она напоминает мне меня самого после развода, когда единственным спасением от бессилия была работа, поглощающая всё.
К вечеру я не выдерживаю. Но не из-за сострадания. Из-за любопытства. Из-за дикого, неподдельного интереса. Как она это делает? Где берёт силы? Я должен посмотреть в её глаза снова. Не чтобы утешить. Чтобы засвидетельствовать.
Захожу к ней, когда в офисе остаёмся только мы двое. Она сидит, уставившись в экран, но пальцы летают по клавиатуре с такой скоростью, что это похоже на атаку.
— Полянская.
Она поднимает взгляд. Голубые глаза, всегда такие ясные, теперь как два осколка арктического льда — прозрачные, острые, бездонно холодные. В них нет вопроса, только оценка.
— Александр Валентинович. Финальные расчёты по «Фениксу» будут к утру.
— К чёрту расчёты, — отрезаю я, закрывая дверь. Сажусь напротив, скидывая пиджак на спинку стула. Жест не начальника. Жест соперника, садящегося за стол переговоров. — Она вам что-то сказала. Что-то такое, что перечёркивает не сегодняшний день, а все вчерашние.
Она не отводит взгляда. Не сжимает губы. Она просто смотрит на меня, и я вижу, как в глубине её ледяных глаз колыхнулось пламя — не страдания, а той самой ярости.
— Это не имеет значения, — говорит она. Голос низкий, ровный, без единой дрожи. — Прошлое кончилось. Его больше нет.
— Значит, сказала
