не должна идти.
Из всего этого был только один выход - побыть раздельно. Без пристального внимания камер, без вмешательства третьих лиц, которых волновали только рейтинги и громкие скандалы. Побыть наедине с собой и понять, чего я хочу. Понять, кто я есть без мужа. Понять, на что я готова дальше.
И готова ли вообще. Как, впрочем, и Ян. Которому придется понять, что я больше не буду никому угождать. И что, быть может, он прожил столько лет с женщиной, которую считал совсем иной.
Взгляд тут же перескакивает с больничной стены на мужа. На его кажущемся серым лице - тревога и чувство раскаяния. Внутри меня что-то шевелится, что-то неясное, но болезненно-щемящее. Наконец оно превращается в связную мысль: он волнуется за меня, несмотря на то, что считает, будто это не его ребенок. Господи, как же может в нем сочетаться неверие в мою верность и при этом - готовность все равно быть рядом?
- Что случилось? - прерываю я долгое молчание и Ян растерянно моргает, словно тоже резко вырванный из своих мыслей.
- Я вызвал скорую, - отвечает хрипло. - По дороге ты начала плакать, практически впала в истерику. Поэтому тебе вкололи успокоительное.
Так вот почему воспоминания такие обрывистые. Я сглатываю, прежде, чем сказать:
- Мой врач предупреждала, что мне нельзя нервничать.
- Прости.
- Ян…
Мне нужно задать ему этот вопрос. Нужно понять. И нам обоим пора начать говорить прямо.
- Да? - отзывается он и я делаю глубокий вдох, а потом выпаливаю:
- Если это не твой ребенок, что тогда?
Он сжимает челюсти так, что резко обозначаются скулы. После паузы произносит:
- Тогда будет так, как ты решишь.
- И ты готов будешь принять чужого ребенка?
- Я не готов отпускать тебя, если ты еще не поняла.
У меня внутри снова что-то ноет. Наверно, та эфемерная душа, не имеющая физического воплощения, но доставляющая такую настоящую боль.
- Жаль, что за прожитые вместе годы ты так и не понял сам - я никогда и на кого другого даже не смотрела.
Он резко вскакивает на ноги, проводит нервным движением по волосам:
