пускается в слезы и прижимается ко мне, — меня из школы увольняют. По статье, — рыдает в плечо, вся трясется. — Ты даже не представляешь, что мне сегодня пришлось пережить. Меня опозорили на всю школу. Я больше не смогу преподавать. Теперь все знают о том, что я… что… — не может говорить, — что я увела тебя из семьи-и-и-и… — захлебывается слезами.
— Тише, тише, — глажу ее по спине. — Все будет хорошо, успокойся. Знают и знают. Ты же никого не убила, верно? — заглядываю в ее заплаканные глаза, приглаживаю волосы, которые после драки с Мариной торчат в разные стороны. — Теперь выдохни. Давай, солнце, делаем глубокий вдох. Теперь выдох. Молодец! — разговариваю с ней тоном психолога. — А сейчас просто представь, что мы можем жить свободно, ни от кого не скрывая свои отношения, ни от кого не прячась. Мы завтра же переедем в другую квартиру, и начнем все с чистого листа, слышишь? И без работы ты тоже не останешься, не переживай. У меня свой бизнес, и я обязательно найду тебе достойную должность.
— Да? Точно? — смотрит на меня сквозь слезы.
— Конечно, родная. Тебе не из-за чего переживать. На школе свет клином не сошелся. Раз уж мы решили кардинально изменить свою жизнь, то и работу тоже поменяешь.
Сузив глаза, смотрю в одну точку, и прижимаю ее голову к своей груди.
— Ольга ответит за то, что сделала. Уже сегодня!
Я проконсультировался со всеми знакомыми юристами и мне ясно дали понять, что я могу смело забыть про имущество, которое переписал на ее тетку. Дачу и машину мне уже точно не вернуть. А еще ей достанется добрая половина моего бизнеса.
Не жирно ли?
Сидит, наверное, светится от счастья. Но рано радуется.
Я до последнего думал: стоит ли мне идти на такой шаг? Или же хрен с ним с этим имуществом. Пусть забирает. Пусть подавится.
Но после того, что она сделала, я окончательно решил: раз она идет по головам, то и я буду отвечать ей тем же. Война так война!
Глава 38. …И полетели искры
Ольга
В три часа ночи ложусь в кровать прямо в одежде. Знаю, что завтра рабочий день, он будет сложный, как и все следующие дни вплоть до увольнения, поэтому надо хоть немного поспать, но я не могу.
— Почему все так сложно, а?.. — протягиваю на выдохе. — Столько времени было упущено, господи… А теперь спустя двадцать пять лет мы пытаемся его найти.
Поездка в Подольск пока что не дала никаких результатов. Мы съездили в детский дом, в который, если верить показаниям свидетелей, отправили нашего сына. Вот только это уже не детский дом, а интернат, и личных дел детей, которые раньше воспитывались в детдоме, там нет. Но к счастью нам удалось поговорить с одной пожилой женщиной.
— Я и при детдоме работала кастеляншей, и сейчас при интернате работаю, — хрипло рассмеялась она. — Мне все говорят: «Михална, иди уже на пенсию, иди». А я все никак от детишек не могу оторваться. Дороги они мне, понимаете? — тяжело вздохнула женщина. — Я почти всех их помню, они ж мне как дети родные. Когда выпускались из детского дома, так вроде я и радовалась за них, а с другой стороны сердце кровью обливалось. Все думала: кем станут? Не свернут ли на плохую дорожку? Ой, столько переживаний за них.
— Вы помните мальчика, про которого я вам только что рассказывал? — спросил у нее Славик.
— Нам сейчас любая информация очень важна, — добавила я.
— За годы работы я повидала очень много детишек, поэтому так сразу и не вспомню, о каком именно мальчишке идет речь, — задумчиво почесала голову. — А знаете что? — резко оживилась. — Пойдемте-ка со мной, — поманила нас рукой. — Я здесь рядом живу. Может, вместе с вами и вспомню.
Следователь поехал в органы опеки и попечительства, чтобы запросить личное дело нашего сына, а мы вместе с женщиной отправились к ней домой.
— Вот, — села она на диван и открыла старенький фотоальбом, — здесь у меня много фотографий детишек.
Мы со Славиком сели рядом с ней, смотрели на фото мальчиков, и в каждом, ну честное слово в каждом из них видели нашего сына.
Посмотрела на одного мальчишку и увидела в нем Славика.
— А этот мальчик… — взяла у женщины альбом и несколько секунд внимательно смотрела на лицо голубоглазого парнишки, — как его зовут, помните? Сколько ему здесь?
— Это Павлик. Ему здесь лет шесть примерно. Он находился у нас вплоть до совершеннолетия. Хороший мальчик, очень хороший, — улыбнулась женщина. — Всегда всем помогал, никого не обижал, был очень общительным.
— Дату его рождения помните? — спросил Слава.
— Ой, вот это не подскажу, — вздохнула женщина.
На фотографии стояла дата, и несложно было догадаться, что мальчишка был примерно возраста нашего сына.
Потом я посмотрела на еще одного мальчика, и мне тоже показалось, что в нем есть что-то от меня, а что-то от Славика. И возраст был подходящий.
Говорю же, что почти в каждом ребенке я видела нашего сына.
Смотрела в их детские глазки и сердце кровью обливалось. Один из них мог быть нашим сыном, нашим мальчиком, от которого так безжалостно избавилась родная бабушка, и он был вынужден расти среди чужих детей.
— Оль, — сжал мою руку Слава, — мы обязательно его найдем.
— Конечно найдете, — решительно кивнула женщина. — В архиве дела детишек больше семидесяти лет хранятся. У вас есть дата его рождения, а дальше дело за малым.
Да, у нас есть дата его рождения, а еще благодаря показаниям медсестры роддома у нас теперь есть данные женщины, которая рожала со мной в ту ночь, и которая по документам является родной матерью нашего сына, отказавшейся от него в роддоме.
Следователь, приехав за нами, сказал, что запросил документы нашего сына, и их обещали подготовить в течение двух дней.
Через два дня будет точно известно имя нашего мальчика, до какого возраста он находился в детдоме, был ли усыновлен, и если был, то кем именно.
Мы получим всю необходимую информацию, и…
И что дальше?..
Я до сих пор не могу представить нашу с ним встречу.
Нам со Славой безумно хочется отыскать его, но мы прекрасно понимаем, что у него может быть семья. Может, у него есть мать, отец, которые вырастили его, которые заботились о нем всю жизнь, любили как родного сына, а тут мы…
Ладно. Сейчас самое главное понять, где он, что с ним, где и с кем все это время жил, как
