сложно узнать привычного человека. Одежда местами изодрана и в крови, лицо опухло от побоев и больше сейчас напоминает кровавый фарш.
Руки тоже перепачканы кровью.
Помимо того, что я застываю в ужасе, на меня накатывает тошнота. Мне едва удается сдержать рвотный порыв.
На секунду мелькает мысль, что это вовсе не то место, где подобает оставаться беременной девушке. И я уже собираюсь развернуться и уйти, сглатывая огромный болезненный комок, как пленник, едва поднимаясь с пола, молит хриплым голосом:
— Помо… ги мне…
И в этом зове столько боли и отчаянья, что я с трудом заставляю себя сделать еще один шаг в сторону выхода.
Уверяю себя, что если мужчина здесь, значит у Тагира есть все основания его тут держать. И я не стану вмешиваться. Мало того, что этот человек может нести мне угрозу, как еще и от Ахметова влетит.
— Пить… дай хо… тябы… пить… — продолжает уговаривать меня пленник.
Снова оборачиваюсь на него. Тот уже держится за прутья клетки содранными руками, еле стоя на ногах. Он обессилен и сломлен.
А я вдруг ловлю себя на мысли, что все же не могу представить Ахметова в таком состоянии: полном боли и отчаяния.
А еще я убеждаю себя, что если дам мужчине воды, от меня не убудет. А пленнику станет чуточку легче.
Когда возвращаюсь в подвал со стаканом воды, мужчина стоит все в той же позе. Держится за прутья из последних сил.
— Вот, возьмите, — протягиваю ему бокал. Но тут же понимаю, что незнакомец вряд ли сможет одновременно стоять и держать что-то в руках. Потому сама подношу стакан к его губам, в которых сейчас сложно узнать привычные нам губы.
Потихонечку вливаю воду мужчине в рот, стараясь не думать о том, как сильно он изувечен. Давлю очередной приступ тошноты.
Ужасное зрелище. Мне так больно видеть подобное, точно у самой от побоев разнесло все лицо.
Мужчина пьет очень жадно. Несмотря даже на то, что процесс явно причиняет ему боль.
— Спа… сибо… — говорит он мне, когда с моей помощью полностью опустошает бокал. — А я зна… ю, кто ты. Виде… лись.
— Когда мы могли видеться?
Но до меня совершенно неожиданно доходит: судя по одежде, этот человек очень молодой. А, значит…
— Это вы чуть не убили Батыя! — осеняет грустной догадкой.
— Что за Бы… тый? — пленник делает паузы, чтобы продолжить говорить.
— Собака, — поясняю.
— Я… не хоте… л. Я гово… рил ему…
— Это ведь неважно. Вы напали на дом. И меня тоже обещали убить, если пожалуюсь Ахметову.
— Б… рат… Это все он…
И вдруг пленник вновь просит меня о помощи. Но я отказываюсь, потому что нельзя помогать врагам Тагира. Хотя бы потому, что они и мои враги тоже.
Пленник выбивается из сил и сползает вниз по решетке. Опускается прямо на бетонных пол, где я только сейчас замечаю свежие следы крови. Его крови.
Когда-нибудь и они станут лишь застарелыми бурыми пятнами, что навсегда останутся в этом подвале. И подвал останется тут навсегда.
Как мой ребенок будет жить и расти рядом с таким местом? Тем самым, где пытали до смерти людей?
Становится дико больно. Я поехала спасать Тагира, а он способен на такие зверства. Ахметов совсем не подходит на роль отца. Потому что кого сможет воспитать такой человек?
— Я не хотел… ни… че… го не хо… тел… — с трудом произносит молодой мужчина.
Он хрипит и сипит. Иногда снова принимается подвывать, а мне невдомек, почему я до сих пор здесь.
Бандит говорит, что я должна его понять, ведь наши ситуации похожи. Я тоже втянута в неприятности против воли после смерти папы. И он пошел на все только ради брата, чтобы утихомирить того. Повлиять…
Говорит, что до последнего отговаривал старшего от дурацкой опасной затеи, но тот спятил. Грезил возможной властью над городом. И местью.
— Я облажал… ся. Не смог сде… лать ни… чего, чтобы вразу… мить брата. Ни… чего такого я не хо… тел… Не осталось вы… бора…
Очень душещипательная и жестокая история. Мне правда жаль. Но помочь не получится.
— Простите, но… я не смогу. Вам придется разбираться самому… расскажите Тагиру, может, он войдет в положение?
— Не ве… ришь, да?!
— Простите…
— Понима… ю, как это заучит. Я бы то… же не вери… л… Зна… чит, сдохну тут…
И тут пленник начинает плакать… У меня обливается кровью сердце.
— Простите… — снова повторяю, а затем, сломя голову, несусь прочь из этого места.
Выбежав на свободу, пытаюсь отдышаться.
Мне жаль его, правда. Но я не в силах выпустить этого человека. Даже если он невиновен ни в чем.
Требуется время, чтобы прийти в себя.
Выхожу на воздух. Ко мне тут же подбегает Батый.
Видимо, почуяв запах подвала, он принимается лаять. Грозно и раскатисто.
— Эй, ну, ты чего? — пытаюсь успокоить его.
Только спустя какое-то время получается, и вот уже я сижу на ступенях дома Тагира и треплю пса за ухом. Тот жадно дышит, высунув язык.
— Вот и что мне делать? — спрашиваю у него.
Батый, конечно же, ничего не отвечает, но я продолжаю размышлять вслух:
— Как мне остаться здесь? Как воспитывать ребенка среди крови?
Все мои мысли снова спускаются в подвал.
Сколько еще пленников там перебывает?
А если малыш увидит?
— Просто не понимаю, как родители решились на меня? Ведь мой папа тоже… — продолжаю рассуждать вслух.
Но ведь отец никогда не был настолько жестоким. Или я просто плохо его знала.
От круговорота мыслей голова начинает болеть.
Не знаю, сколько так сижу, взвешивая разные решения, но понятно лишь одно — принимать что-то нужно срочно.
И я решаюсь на отчаянный шаг.
Уеду.
С паспортом и карточкой тети Лиды мне открыты любые направления. Все дороги. Вот только нужно поспешить, пока Ахметов не вернулся.
Уже подхожу к воротам, как понимаю, что не смогу оставить здесь мужчину из подвала. Он так уверенно и с такой болью говорил, что не получается не верить ему.
Тагир, скорее всего снова его поймает, да и не уйти далеко в настолько болезненном состоянии. Но, по крайней мере у этого человека будет шанс. А я буду знать, что сделала все, что смогла.
— Выходите, — говорю ему, открывая клетку. — Вы свободны.
Если бы мужчина мог изобразить на своем разбитом лице удивление, он бы сделал это. Но не получается.
Пленник пытается сказать что-то мне вслед, но я не слушаю. Дальше каждый сам по себе.
На улице прощаюсь с Батыем.
— Спасибо тебе за
