нитки.
В сумерках смотрю на свои бледные руки и почерневшие от влаги волосы, из воспаленных глаз достаю линзы, выкидываю их.
Все это теперь бессмысленно. Все, чем я жила последние годы, — пустое. Так много времени упущено, вычеркнуто из жизни.
Я не видела, как растет мой сын. Я не слышала его первых слов, не видела первых шагов.
Не знаю, как я оказываюсь на мосту. Торможу и всматриваюсь в воду под собой.
Я слабая, да. Глупая, бесхребетная. Но знаю четко: я хочу жить.
Жить. Жить!
И я совсем не представляю, как можно все это разрешить, каким образом выпутаться из этого клубка лжи и заблуждений. Я понятия не имею, что делать дальше, как жить, какие решения принимать.
Раньше я думала, что ненависть бессмертна. И я искренне, от всей души ненавидела Карима. А сейчас вот понимаю, что нет ее больше. Пуф — и рассыпалась пухом, развеялась ветром.
Ни черта не знаю, как он поведет себя со мной.
…Здравствуй, это я. Ты просил знак. А я пришла к тебе, чтобы сказать, что каждый день, каждую, даже самую темную ночь, когда никто не видел моего лица, я бредила о тебе. И даже не понимала, что это в большей степени — ненависть, любовь или одержимость. Но, кажется, эти три года я прожила только благодаря тебе. Благодаря мыслям о том, что однажды увижу тебя. Посмотрю в глаза.
И вот я рядом. И готова на все-все твои условия, только чтобы ты оставил меня в своем доме, потому что потому что тяжесть вины превращает меня в живой труп.
Что он скажет?
Сочтет меня умалишенной, выпрет из дома и отправит на все четыре стороны?
— Девушка, вам плохо? — спрашивают сзади.
Я резко оборачиваюсь.
Передо мной стоят двое полицейских и хмуро смотрят на меня.
— Что? Нет. Все хорошо, — мямлю я.
— Тогда уйдите с моста. Отвезти вас домой?
— Нет. Я сама, простите, — быстро киваю мужчинам и ухожу оттуда.
На игры больше нет сил, нет желания и возможностей.
Вызываю такси и еду домой. К дому, который всегда был моим.
Я отпросилась на два часа, но отсутствовала целый день. Телефон давно сел, и меня наверняка потерял Карим.
В доме тихо, меня никто не встречает. Лишь охрана проводит хмурым взглядом.
На автомате я поднимаюсь в комнату Эмира. Рассматриваю своего мальчика. Тяну к нему руки, но одергиваю себя. Я мокрая и холодная, нельзя.
Молюсь, благодарю Аллаха за то, что мой ребенок жив.
Окидываю взглядом комнату. Я была тут только дважды, когда у Эмира поднималась температура, и особо не разглядывала интерьер. А сейчас вот смотрю.
И нахожу свои фотографии.
На тумбочке, на комоде, на маленьком рабочем столе, на подоконнике.
Они всюду.
Слезы обжигают холодные щеки.
Тихо прикрывая дверь, я иду в спальню Карима. В нашу спальню.
В комнате темно, и я включаю свет.
Картина, которую я вижу, ослепляет меня. Тут все точно так же, как было при мне. Даже шкатулка с мелочами стоит на тумбочке с моей стороны кровати.
В гардеробе висят мои платья. Вся одежда на своих местах. Будто я вышла ненадолго и вот-вот вернусь.
А еще фотографии — так же, как и в спальне Эмира, они всюду.
Эта со свадьбы, еще одна с отдыха, третья сделана дома. А вот я маленькая, еще в школе училась.
Карим живет в музее имени меня. Засыпает и просыпается в нем.
И никого не пускает сюда.
Обнимаю нашу свадебную фотографию и съезжаю вниз по стене.
Слезы высыхают, только сердце будто биться перестает. Правда иногда бывает очень болючей. Но лучше знать ее, чем жить в пластиковом, ненастоящем мире.
— Скажи мне, что это правда ты, — произносит тихо Карим.
Я медленно поворачиваюсь и смотрю на своего мужа снизу вверх.
Он бледен. Глаза красные, впиваются в меня.
Он садится передо мной на колени и берет мое лицо в свои руки. Жестко проводит по губам большим пальцем, очерчивает шрам. Касается ресниц, вглядываясь теперь уже в мои глаза.
— Скажи, что я не сошел с ума? — его глаза наполняются слезами.
— Ты же просил знак, Карим, — отвечаю я сдавленно, впиваюсь пальцами ему в предплечья.
Так, будто кто-то прямо сейчас может отобрать у меня этого мужчину.
Из глаз Карима падают две маленькие слезинки, и я стираю их. Утыкаюсь носом ему в шею и вою.
Глава 41
Карим
— Карим. Мне нужно встретиться с тобой. Срочно. — У Акима встревоженный голос.
Мне кажется, я впервые слышу хоть какие-то эмоции у этого мужика.
— Это касается твоей новой горничной.
Его голос прерывается, сбивается.
— Я приеду прямо сейчас. Ты дома?
— Да. Жду тебя.
Пока Аким едет, я накручиваю себя, как пружину.
Да, я попросил Акима разузнать все о Вике еще неделю назад.
Не знаю почему. Я всегда проверял горничных, да, но достаточно поверхностно — чтобы судимостей не было, чтобы рекомендации были не липовые, и так далее.
Но с Викторией сразу все пошло по одному месту.
Эмир с Еленой, а я сижу в своем кабинете и, когда туда врывается Аким, сразу понимаю: то, что он расскажет мне, разорвет нахрен всю мою реальность.
Аким тяжело дышит, глаза квадратные, будто его вштырило наркотой, но я знаю, что он никогда не опустится до такого.
— Карим… блять, — он запускает руку в волосы и тяжело дышит.
— Говори уже, — не предлагаю ему выпить, потому что ясно — не до этого.
Аким падает в кресло и произносит тяжело:
— Блять… я неделю нормально не спал, поэтому мой рассказ может быть сбивчивым.
— Да говори же! — повторяю твердо. — Что там с Викторией?!
— Короче, так. Когда ты скинул мне ее документы, я отправил запрос по своим ребятам. Первое, что всплыло, — она лежала в больнице три года назад, после серьезной аварии.
Вот откуда шрамы.
— Авария, ясно. И что? — мало ли что могло с ней быть.
— А лежала она знаешь где? Больница номер два города… Ничего не припоминаешь? — давит взглядом.
Оттягиваю ворот футболки, который начинает сдавливать шею.
— Оттуда я забирал труп Асият. И Эмира.
Его отдали мне обернутого в больничную пеленку. Застиранную до дыр и почти бесцветную.
— Ваша жена поступила к нам, можно сказать, в критическом состоянии. Голова была раздроблена, сердце едва работало. Буквально на последних минутах мы сделали кесарево и достали ребенка. Мальчик не пострадал. Он родился раньше срока на две недели, но с ним все в порядке. Вы можете забрать его.
Опознать труп Асият
