– И не последний. – Он понял, что шутка вышла грубой, и прижал ее к себе. – Кать, ну, перестань. Я приеду.
– Когда?
– Как только, так сразу, ты же знаешь.
– Ладно, ухожу. Поцелуй меня.
Он смотрел на нее с деланно бодрой улыбкой.
– Не стоило бы, но, так и быть, подставляй-ка губки алы. – Но сам поцеловал ее в лоб, прижав к груди кудрявую голову. – Значицатак, с Мишкой не цапайся, веди себя. Если что, прилепись к нему снова, не прогонит, я говорил с ним. Будь умницей, держись, не реви, ни в кого не влюбляйся. И не забывай меня. Все поняла?
Она кивнула и вновь залилась слезами.
– Ну вот, опять! Уходи, утопишь. – Он пристально взглянул ей в глаза – Посмотри на меня. Ты слышишь меня? Веришь мне? Верь, Катя! Это судьба. А против нее не попрешь. Не забудь – я твой, что бы ни случилось. Знай, если ты разлюбишь, я – никогда! Запомни это!
Она еле дотащилась до номера, ослепнув от слез. Тася удивленно смотрела на соседку:
– Кать, ты в своем уме? Он же любит тебя! Значит, все будет хорошо. Я сначала сама не верила, но как увидела вас вместе, сразу поняла – это же как у нас с Котельниковым. Так чего ж ты нюни распустила? Увидишь – не успеешь добраться до дома, как он уже прилетит к тебе.
Екатерина благодарно взглянула на Тасю и поплелась в ванную – приводить себя в порядок.
В старом сочинском театре не было свободных мест. В проходах, заставленных стульями и банкетками, рассаживалась галдящая публика. В соседней ложе расположилась компания военных во главе с осанистым генералом. Концерт долго не начинался. Наконец, свет погас, и занавес раздвинулся. В голубых лучах прожекторов группа немолодых мужчин настраивала инструменты. Оркестр заиграл знакомую мелодию, и зал взорвался аплодисментами. Ободзинский вышел на авансцену и остановился в перекрестье лучей. В первый момент показалось, что он невероятно постарел и изменился до неузнаваемости, но «Эти глаза напротив» все и сразу вернули на свои места. Уникальный голос певца был так же юн и прекрасен, как во времена его молодости. Шквал оваций прервал пение. В едином порыве зал поднялся и аплодировал стоя.
Из ложи хорошо было видно, как Ободзинский боролся со слезами и как победил в этой борьбе. Зато ее опять проиграла Катя. До конца концерта с небольшим перерывом на антракт, она глотала слезы. Знакомые с детства мелодии и удивительный голос унесли ее в ту далекую пору, когда романтика книжных страниц реальнее действительности, а мудрость зрелости удручает банальностью, когда истинность любви определяется количеством и степенью ожогов, а не постоянством свечения и равномерностью тепла. Только сейчас она поняла, что эти прекрасные, много раз слышанные песни уже давно звучали для них с Георгием. Но они даже не догадывались об этом, слушая их порознь и… не слыша.
В захолустном театре с претенциозными колоннами цвета слоновой кости потрясение испытала не только Катя. Она видела, как тихо заплакала сдержанная Даниловна, а за ней и Тася. Прокурорша незаметно достала из сумочки изящный платочек и уже не отнимала его от лица. Генерал первым прижал к глазам выглаженный четырехугольник, а за ним зашелестел платками весь генеральский корпус. Узловатыми пальцами утирали слезы старушки билетерши. Ревели абсолютно все, на кого падал взгляд. Такого она не слышала и не видела еще никогда – плакал, по-настоящему плакал весь зрительный зал. «В каждой строчке только точки после буквы «Л». Ты поймешь, конечно, все, что я сказать хотел. Сказать хотел, но не сумел…».
Но одна мысль все-таки не оставляла ее это она, а не Ободзинский, виновата в повальной слезной эпидемии, поразившей зал. Это ей выпало на долю пронести сюда эту загадочную инфекцию, этот неизученный вирус – слезы. Тихие, сладкие, безутешные слезы безграничной и вечной любви…
Часть 2
Продолжение курортного романа
Глава 1. Московская осень
Москва встретила неприятностями – у матери обнаружили сахарный диабет и сразу в тяжелой форме, требующей инсулиновых инъекций. Растерявшийся отец осваивал технику уколов под руководством соседки – опытной медсестры, живущей этажом выше. Мать тоже пыталась научиться. С Алешкой все обстояло благополучно, но к школе готовить его было некому. В оставшееся до начала занятий время Кате пришлось срочно заняться покупкой учебников и новой формы. В своем «невразумительном», по выражению Евгения, рыбном НИИ она взяла отгулы, которые планировала использовать в школьные каникулы. Ко всему безразличный начальник, как всегда, не возразил.
Евгений позвонил накануне первого сентября и изъявил желание присутствовать на торжественной линейке. Они отправились в школу все вместе, как добропорядочная семья, подкатив туда на машине. Алешка не отпускал отцовской руки, с гордостью поглядывая на одноклассников. От расспросов об отдыхе Евгений воздерживался, а Катя вела себя замкнуто и подчеркнуто независимо, разговаривая с ним только о сыне и необходимых приобретениях к новому учебному году. Молодая учительница и знакомые мамаши с любопытством разглядывали ее элегантного спутника.
– Тебя подвезти? – спросил Евгений, когда они вернулись к машине.
– До аптеки ближе пешком, – лаконично отказалась Катя.
– Если нужны лекарства, врачи, я…
– Спасибо, – остановила она его, – пока справляемся.
– Может, встретимся вечером? Посидим где-нибудь?
– Не начинай, Жень. Некогда мне теперь рассиживаться, – отрубила Катя, но, взглянув на растерянно застывшую улыбку, смягчилась – Поезжай, ты и так задержался из-за нас.
– Ты уверена, что нам не о чем поговорить, нечего обсудить? – продолжал он настаивать.
– Все уже обсудили, ничего нового друг другу не сообщим. Пока, – резко закончила она разговор и, повернувшись, зашагала по тротуару. Евгений смотрел ей вслед. Машина тронулась с места и, обогнав Катю, скрылась за поворотом.
Дни побежали по обычному осеннему расписанию с той лишь разницей, что помощи от родителей ждать теперь не приходилось. Старики осваивались с ситуацией болезни и лишь изредка могли забрать внука к себе. Но Катя и не испытывала прежней нужды в свободном времени. Встречи с Евгением стали краткими и посвящались исключительно проблемам сына, а очные посиделки с подругами заменились телефонными.
Она напряженно ждала весточки от Георгия. С тех пор, как они простились на центральной сочинской улице, не дойдя двух шагов до троллейбусной остановки, он еще не объявлялся. Катя объясняла его молчание накопившимися за отпуск делами, сложностями с другом, которого так неожиданно и самоотверженно он ринулся спасать, иными непредвиденными обстоятельствами, но… он мог хотя бы позвонить или черкнуть пару строк?
