оживает, и я вздрагиваю так, что едва не роняю его на пол. Сердце оступается, потому что вызов с незнакомого номера. Мне безумно страшно его принять. Но надо… Надо себя заставить.
— Даниэлла Романовна? — интересуется вежливый, спокойный голос. Я вскакиваю на ноги. Пульс шарашит. Нервы в хлам.
— Да… — отвечаю, прочистив горло.
— Это Кирилл Самсонов. По доставке вашей машинки звоню…
Откладываю телефон из ослабевшей руки и беззвучно кричу в ладони от облегчения.
— Алло… Вы меня слышите? Что-то со связью.
— Извините, это у меня, — сиплю. — Что вы говорили?
— Говорю, что у нас отличные новости. Ваш автомобиль прибыл. Можно оформлять документы и забирать.
Я тупо киваю, с трудом соотнося в эту минуту такие понятия, как «радость» и «автомобиль».
— Дана Романовна? Вы меня слышите?
— Да… — повторяю уже тише. — Спасибо. До завтра.
Сбрасываю вызов и долго смотрю на погасший экран. Господи, машина! А ведь все из-за нее, а-а-а-а! Не взбреди мне в голову, что мы достаточно «осели» для такой покупки, ничего бы не было. Я бы и дальше ездила на такси. И уж, конечно, я бы не оказалась за рулем машины Столярова.
Нет, наши отношения, если так их можно назвать, абсолютно невинны. Ну, попили мы с ним кофе с тортом, ну проводил он меня после театра, и еще один раз, когда мы случайно встретились в городе. Но на этом все! Он… Наверное, в какой-то момент Леша просто заменил мне друга. С ним было легко. Нет, я знала, что ему нравлюсь, и мне это даже льстило, но я никак не поощряла его интерес и не давала ему авансов. Просто иногда мы болтали. Или слали друг другу дурацкие мемы, которые, например, я не могла отослать мужу, потому что он не сидел в Тиктоке! А еще мы мыли кости знакомым. Но эти случаи были не такими уж частыми, их можно было буквально пересчитать по пальцам!
И это фото, да. Лешка вызвался меня подвезти. Я ляпнула, что скоро сама стану автоледи. Он порадовался. Я чуть поныла, что вообще-то боюсь водить. Дескать, давно это было, и вообще. Столяров тут же усадил меня за руль, решив дать пару уроков. И все! На этом все и закончилось. А, ну, еще я Лешку щелкнула в знак благодарности. Сделала ему нормальную фотку для сайта знакомств, потому как та, что у него стояла на аватарке, была сущим кошмаром. И больше нас ничего со Столяровым не связывало.
Так какого черта все так далеко зашло?!
Пока я снова и снова прокручиваю в голове эти вопросы, телефон вдруг опять оживает. Сообщения сыплются одно за другим. Экран вспыхивает. На связи чат жен — только на нем у меня не отключены уведомления. Сердце ухает вниз.
«Девочки, вы видели, что пишут в городском паблике?»
«Нет, а что?»
«Говорят, самолет упал!»
«Я не могу до своего дозвониться. А вы?»
«Нет, не упал, вроде жесткая посадка».
«Какая посадка, там катапультирование было!»
«Мой трубку не берет».
«У кого-нибудь есть информация?!»
Я читаю, не понимая и половины слов. Кто-то пишет, что все живы. Кто-то — что одного увезли в госпиталь. Кто-то — что правду нам сейчас никто не расскажет.
Меня накрывает ледяным ознобом.
Вот оно. Настоящее ЧП. Реальное, грохочущее, такое, от которого сжимается желудок и подскакивает пульс.
Я даже не думаю. Тело действует инстинктивно. Джинсы. Куртка. Кроссовки. Волосы в хвост. Руки не слушаются, молния заедает, и я с яростью дергаю ее вверх. Ключей нет. Боже мой, какой же абсурд! Вызываю такси и выхожу через распашное окно, прикрывая за собой створку. С внешней стороны его не закрыть, но сейчас мне до этого нет никакого дела!
Пока машина выруливает на трассу, я сжимаю телефон, словно оберег. Чат продолжает жить своей истеричной жизнью.
«Мой сказал, что все нормально».
«А мой вообще на вылете был».
«Говорят, один борт сел жестко».
«Там столько скорых, девочки…»
«Господи, пусть все будут живы!»
Я как безумная повторяю про себя одно и то же имя. Как еще недавно повторяла молитву. Герман… Пожалуйста, Герочка…
У КПП уже собралась толпа. Машины. Женщины. Крики. Солдаты напряженные, злые, ничего толком не объясняют. Повторяя, как мантру:
— Ничего не случилось. Все живы.
— Пропустите! — рычу я, не узнавая свой голос. — Я жена командира!
— Проходите, — неожиданно легко соглашается постовой.
— Даночка, — окликает меня кто-то. — Ты уж сразу нам сообщи, что да как. Ага?
Киваю. И почти бегу. Где-то гудят сирены. По дороге встречаю знакомых ребят в форме. Выглядят те довольно спокойно. Значит, все не так плохо. Но я все равно не расслабляюсь.
И только когда я вижу самолет, стоящий в стороне, с помятым шасси, когда замечаю грязь и следы шин на полосе, до меня начинает доходить — он сел. Кто бы ни находился там за штурвалом. Не упал. Не взорвался. Сел. Жестко. Страшно. Но сел, господи боже!
Я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени, и впервые за этот бесконечный вечер делаю нормальный вдох. Воздух дерет легкие, но мне плевать.
— Дана?
Поднимаю голову. Герман идет ко мне быстрым шагом. Лицо жесткое, собранное, злое... Но ведь главное, что он жив. Я не бегу к нему. Не бросаюсь на грудь, заливая слезами, как хочется. Я — жена офицера. Нам это не положено…
— Ты что тут делаешь? — резко спрашивает он.
А я не могу ответить. Мой язык будто прирос к нёбу — я нема как рыба. Файб подходит ближе. Смотрит внимательнее. Меня начинает опять колотить. И сдерживать слезы становится почти невозможно.
— Ты чего? — он запинается. — Испугалась?
Я киваю. Один раз. Медленно-медленно. Ведь если тряхнуть головой посильней, слезы все же прольются, и тогда ничто не сможет их остановить.
— Очень. Кто был за штурвалом?
— Не Столяров. Не волнуйся, — язвит.
О, ну раз желчь выходит, значит, будет жить!
— А, ну если так, то… Я поеду, — плачу ему той же монетой!
Файб сжимает челюсти, будто ему по ней врезали. Ведет из стороны в сторону. Потом резко притягивает меня к себе, так, что я врезаюсь лбом ему в грудь. И рявкает:
— Дана… Сейчас начнется разбирательство… Мне будет не до этого дерьма…
— Так за штурвалом был все-таки ты?!
— Нет! Это Славик Коваль. С ним все ок. Но дело
