голосе появляются странные нотки. — Третье утро подряд?
Я замираю.
Вот черт.
Он считал. Он, оказывается, все эти дни считал.
— Кемаль, я…
— Ты бледная, — перебивает он, подходя ближе, опускаясь рядом со мной на колени, не обращая внимания на холодный пол. Он берет мое лицо в ладони, вглядывается. — Ты осунулась. Ты плохо ешь. И тебя тошнит. По утрам. Три дня подряд.
В его глазах сначала паника, потом неверие, потом… проблеск какой-то безумной, испуганной надежды.
— Мария, — выдыхает он так, будто это слово весит тонну. — Ты думаешь о том же, о чем я?
Я сглатываю. В горле пересохло.
— Я… я не знаю. Я боюсь даже думать.
— Мы едем к врачу, — он встает, решительно, резко, и тянет меня за собой. — Сейчас же.
— Кемаль, подожди! Я не одета, я страшная, я…
— Ты самая красивая, — отрезает он, накидывая на меня халат. — Даже когда тебя тошнит. Особенно когда тебя тошнит. Одевайся. Я звоню в клинику.
Через час мы сидим в креслах напротив кабинета УЗИ, держась за руки, и я чувствую, как дрожат его пальцы.
Мой мужчина. Моя скала. Дрожит.
— Все будет хорошо, — шепчу я ему, хотя сама не верю.
— Конечно, будет, — отвечает он автоматически, но глаза выдают страх.
Нас приглашают…
Холодный гель на животе. Датчик, скользящий по коже. Монотонный голос врача, который просит то вдохнуть, то задержать дыхание.
А потом — тишина.
И в этой тишине вдруг раздается звук.
Тук-тук-тук-тук-тук.
Быстрый, ритмичный, похожий на стук крошечного моторчика.
— Слышите? — улыбается врач, женщина с добрыми глазами. — Это сердце. Все отлично, сильный ритм.
Я смотрю на экран. Там, в черно-белой ряби, бьется крошечная фасолинка. Моя фасолинка. Наша…
Слезы наворачиваются мгновенно, застилая картинку. Я даже не пытаюсь их сдержать.
— Поздравляю, — говорит врач. — Срок примерно шесть-семь недель. Беременность развивается нормально. Вы будете родителями.
Я поворачиваю голову к Кемалю.
Он сидит белый как мел. Глаза распахнуты, губы приоткрыты, в них — ноль красок. Он смотрит на экран так, будто увидел пришельца. Будто мир только что перевернулся с ног на голову и никак не может встать обратно.
— Кемаль? — шепчу я, начиная пугаться.
Он медленно переводит на меня взгляд. И вдруг…
Улыбается.
Нет, не улыбается. Его лицо озаряется таким светом, что, кажется, сейчас лампочки перегорят. Он сглатывает, проводит рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли.
— Мария… — голос сиплый, сломанный счастьем. — Ты слышишь? Там… там наш ребенок.
— Слышу, — всхлипываю я. — Я боюсь.
— Я тоже, — выдыхает он, и это признание делает его еще роднее. — Боюсь так, что поджилки трясутся. Но, боже мой, как я счастлив…
Он наклоняется, прижимается губами к моему лбу, к вискам, к мокрым от слез щекам.
— Спасибо, — шепчет. — Спасибо тебе за это чудо.
В машине мы едем молча. Держимся за руки и молчим. Слишком много всего, чтобы облечь в слова.
Заезжаем на территорию отеля. Выходим. Поднимаемся в наше шале.
Я захожу на кухню, где все еще стоит злополучная сковорода с подгоревшим омлетом, и меня вдруг прорывает на истерический смех.
— Что? — не понимает Кемаль.
— Омлет, — давлюсь я смехом и слезами одновременно. — Я так хотела сделать нам идеальный завтрак, а в итоге мы чуть не занялись сексом на острове, потом меня вырвало, потом мы узнали, что станем родителями, а омлет… омлет сгорел…
Он смотрит на меня. Секунду. Две. А потом начинает смеяться — громко, раскатисто, от души. Подходит, обнимает, прижимает к себе, и мы стоим так, вдвоем, посреди кухни, и смеемся как ненормальные.
— Дурочка моя, — шепчет он сквозь смех. — Самый лучший завтрак в моей жизни. Самый лучший… Пепелина…
Мы проходим в гостиную, падаем на диван. Я забираюсь к нему на колени, утыкаюсь носом в его шею, вдыхаю родной запах.
— Кемаль, — тихо говорю я. — Что мы теперь будем делать?
— В смысле? — он гладит меня по спине.
— Ну… — я поднимаю голову и смотрю на него серьезно. — Ребенок. Наш ребенок. Здесь все-таки отель 18+. Тут же дети не предусмотрены. Нам… нам придется переезжать? Или строить другой отель? Или этот срочно переделывать под цензу… под детский формат? А это же огромные вложения, перепланировка, разрешения, а если мы не успеем к его рождению, то где мы будем жить? В Стамбуле? Но там столько всего, там безопасность, там…
— Мария. — он закрывает мне рот поцелуем. — Замолчи.
— Но…
— Я сказал, замолчи, — он улыбается. — Мы построим. Мы все построим. Самый лучший отель. Для нашего ребенка. Для наших детей. Шумный, веселый, с детскими площадками и аниматорами. А пока… — он кладет ладонь мне на живот, такой еще плоский, незаметный. — Пока мы будем жить здесь. И я каждый день буду носить тебя на руках. И кормить завтраками. И целовать. И любить. И сходить с ума от счастья.
— Здесь 18+, — напоминаю я, шмыгая носом.
— Говорят, женщина во время беременности становится просто ненасытной… Гормоны играют… так что с цензом пока все больше, чем супер!
— Я люблю тебя, Кемаль Демир, — говорю я. — До луны и обратно…
— А я тебя, Мария Демир, — он целует меня в кончик носа. — Вечность. И еще один день.
За окном шумит море. В вазе на подоконнике благоухают чайные розы. А внутри меня, под сердцем, бьется второе сердце.
Наше маленькое, безумное, долгожданное счастье.
И впереди у нас целая жизнь.
Эта сказка для взрослых с цензом 18+ могла бы быть с плохим концом. Более того, она была даже обречена на такой конец. Но любовь в ней победила!
КОНЕЦ
