Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Всё. Я сказала правду. Всю. Без утайки. Без прикрас.

Теперь пусть люди решают.

— Громова, — раздался голос от двери.

Гордеев. С чашкой кофе в руке. Смотрел на меня.

— Заходи, — сказала я.

— Ты как? — спросил он, садясь напротив.

— Не знаю, — честно ответила я. — Как будто разделась догола. При всех. И жду, что меня забросают камнями. Или цветами.

— И тем, и другим, — сказал он. — Лена уже насчитала три сотни комментариев. Две трети — в твою поддержку. Остальные — тролли, которым всё равно, кто прав. Они просто хотят хайпа.

— А Андрей? — спросила я. — Что он говорит?

— Молчит, — ответил Гордеев. — Его адвокаты не берут трубку. Его пиар-служба ушла в глухую оборону. Он, кажется, понял, что проиграл.

— Или готовит ответный удар, — сказала я.

— Или готовит, — согласился он. — Но теперь у нас есть доказательства. И есть люди, которые за нас. Элеонора Павловна уже позвонила, сказала, что «впечатлена вашей смелостью» и не будет выходить из проекта.

— Правда? — я выдохнула. Впервые за четыре дня — выдохнула.

— Правда, — ответил он. — Ты спасла бренд. Своей правдой. Своей смелостью. Своими эскизами.

— Не я, — сказала я. — Мы.

— Мы, — согласился он. — Но без тебя не было бы нас. Ты — центр. Ты — сердце. Ты — «Свобода».

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

— Поцелуй меня, — сказала я. — А то я сейчас расплачусь, а это некрасиво.

Он поцеловал. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, счастливая, опустошённая.

Тая сидела на кухне, делала уроки. Макар — под столом, строил из конструктора космический корабль.

— Мам, — сказала Тая, поднимая голову. — Я видела новости. Ты… ты молодец.

— Спасибо, — сказала я, садясь напротив. — Ты не злишься? Что я вынесла всё это на публику? Что теперь все будут обсуждать нашу семью?

— Злюсь, — честно ответила она. — Но понимаю. Ты защищала себя. Своё дело. Наше будущее. — Она помолчала. — Папа звонил. Сегодня утром. Сказал, что он не давал никакого интервью. Что это кто-то другой. Что его подставили.

— Ты ему веришь? — спросила я.

— Не знаю, — ответила она. — Но он плакал. Я слышала. Папа никогда не плачет. Даже когда я была маленькая и ударилась, он не плакал. А сегодня — плакал.

— Может, он и правда не виноват, — сказала я. — Может, это кто-то из его команды решил заработать на скандале. Или кто-то из твоих врагов. — Я вздохнула. — Но это уже не важно. Важно то, что мы выстояли. И будем стоять дальше. Вместе.

— Вместе, — повторила Тая. — Мам, а дядя Кирилл сегодня придёт?

— Нет, — ответила я. — Он остался в офисе. Доделывать дела.

— Жалко, — сказала Тая. — Он хороший. Ты его не теряй.

— Не потеряю, — сказала я. — Обещаю.

— А если он сам уйдёт? — спросила Тая. — Если испугается? Если решит, что с тобой слишком сложно?

— Тогда это будет его выбор, — ответила я. — И я его приму. Но буду бороться. За него. За нас. За наше счастье.

— Ты сильная, мам, — сказала Тая. — Самая сильная.

— Я знаю, — улыбнулась я. — А теперь — спать. Завтра новый день. Новые битвы. Новые победы.

— Я люблю тебя, мам, — сказала Тая.

— И я тебя, Таечка, — ответила я. — Очень.

Она ушла в свою комнату. Я осталась на кухне.

Сидела, пила остывший чай, смотрела в окно. За стеклом — Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там — моя новая жизнь. Где-то там — моя старая боль. Где-то там — Андрей, который, может быть, не виноват. Где-то там — Гордеев, который, наверное, сейчас работает, потому что не умеет отдыхать.

Я взяла телефон. Написала ему: «Спасибо. За всё. За эти дни. За веру. За любовь».

Ответ пришёл через минуту: «Не за что. Я люблю тебя. Спи. Завтра будет новый день. И я буду рядом».

«Я знаю. Спасибо. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Снежана. Приснись мне».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним — новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

Потому что я — Снежана Громова. Волчица.

И я наконец-то знала, что такое настоящая любовь.

Это когда кто-то держит тебя за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы ты знала: ты не одна.

Даже в самой тёмной ночи.

Даже в самой страшной битве.

Даже когда кажется, что сил больше нет.

Он будет рядом.

И я — рядом.

Навсегда.

Глава 19. Точка сборки, или Как я впервые за десять лет почувствовала, что такое настоящее счастье

Прошёл месяц.

Месяц без скандалов. Без судов. Без интервью, которые заканчиваются истерикой в гримёрке. Месяц обычной, нормальной, почти скучной жизни. Мы работали — я, Гордеев, наша команда. Шили платья, договаривались с бутиками, спорили о пуговицах, смеялись на планерках, пили кофе в пять вечера, когда все уже устали и никто не притворялся, что у него всё под контролем.

Тая готовилась к конкурсу. Макар ходил в школу и каждые выходные ждал «дядю Кирилла» с нетерпением ребёнка, который нашёл наконец мужскую руку — не ту, которая бьёт, а ту, которая учит фехтовать и не смеётся, когда он проигрывает.

Андрей молчал. Не звонил, не писал, не появлялся в новостях. Говорили, что он всё ещё в Швейцарии. Говорили, что лечится. Говорили, что его бизнес рушится без него — партнёры уходят, инвесторы отзывают деньги, бренд «Sobolev Fashion House» выставлен на продажу. Я не проверяла. Мне было всё равно.

Потому что у меня была своя жизнь. Своя война. Своя победа.

И свой мужчина.

Который сегодня почему-то выглядел так, будто проглотил швейную иглу.

Мы сидели в моём кабинете — я за столом, он на стуле напротив, — и обсуждали производственные планы. Но он был не в теме. Смотрел в окно, отвечал односложно, крутил в руках ручку, которой не писал.

— Кирилл, — сказала я, откладывая планшет. — Что с тобой? Ты сегодня сам не свой.

— Всё нормально, — ответил он, но даже не посмотрел на меня.

— Не нормально, — сказала я. — Ты уже десять минут смотришь в одну точку. Если это проверка моего терпения — ты выиграл. Сдаюсь. Говори.

Он помолчал. Потом повернулся ко