могу просто отдать.
— Нет, — отозвался он спокойно, но в голосе звучала твёрдость. — Я куплю. Не иначе.
Она вздохнула, будто даже это короткое слово выжало из неё остатки сил. Пальцы, тонкие, с чуть обкусанными ногтями, бессмысленно теребили ткань худи.
— У меня нет сил сегодня спорить, — тихо сказала она, устало. — И есть я не хочу.
Он повернул голову, хотел ответить что-то мягкое, но застыл. В янтарных глазах, ещё недавно полных злости и боли, промелькнуло что-то другое — тёплое, живое, опасное. Не голод по пище, а по близости, по простому человеческому теплу, которое может вернуть мир из хаоса.
Он не спешил — просто смотрел. В комнате было тихо, только шум далёкого моря и негромкое дыхание двух людей.
Ольга подняла взгляд, и в её лице, в каждой черточке, в дрожи губ, чувствовалась усталость до изнеможения. Но в этом взгляде было ещё и признание — не словами, а чем-то, что сильнее любого признания.
Тимур медленно подался ближе. Она не отстранилась, не отвела глаз — наоборот, будто сама шагнула навстречу. Его ладонь нашла её пальцы, холодные, как после дождя, и сжала. Этот жест был прост, но в нём было больше, чем в десятках фраз.
И тогда он поцеловал её. Не властно, не стремительно — а осторожно, сдерживая собственное волнение, будто боялся спугнуть. В этом поцелуе не было игры — только тихая боль, которую делили на двоих. Ольга вздрогнула, будто не веря, что может позволить себе слабость, и всё же не отстранилась. Её пальцы сжали ткань его рубашки, прижимаясь ближе, как к чему-то живому, надёжному, настоящему.
Глава 40
Утро пришло не сразу — сначала был только теплый полумрак, глухое дыхание корабля и тихое шуршание волн за окном. Тимур проснулся от ощущения тепла — живого, настоящего, такого, что пронизывало кожу, цеплялось за нервы. Ольга лежала рядом, прижимаясь к нему всем телом, будто искала защиты даже во сне. Её дыхание было тихим и ровным, а пальцы, едва касаясь его груди, словно всё ещё проверяли — здесь ли он, не исчез ли.
Он не сразу позволил себе пошевелиться. Хотел просто запомнить — как она выглядит, когда спит. В этом лице не было и следа той холодной отстранённости, к которой он привык. Губы чуть приоткрыты, дыхание лёгкое, почти детское. На подушке — тёмный шелк её волос, переходящий на его плечо.
Первым пришло не ощущение, а его эхо — жгучий, назойливый гул под кожей, будто каждая клетка тела была заряжена невыпущенным электричеством. Неудовлетворенность, тяжелая и сладкая, пылала в нем тлеющим углем.
И тогда, как вспышка, память вернула ему стоны Ольги. Не грубые, не громкие, а сдавленные, украденные у самого «дна» горла, когда уже не хватает сил сдерживаться. Он с закрытыми глазами пропустил сквозь себя кадр за кадром: как его пальцы, терпеливые и упорные, разглаживали каждый напряженный мускул на ее спине; как губы искали трепетную впадину у ключицы; как язык вкушал солоноватую кожу на изгибе шеи. Он позволил ей утонуть, погрузиться в пучину новых ощущений, сам оставаясь на краю, единственным якорем в ее шторме страсти.
В ответ ее ногти впивались в его плечи, царапали спину. Сейчас, под одеялом, он нащупал пальцами припухшие полосы. В полумраке они казались шрамами, и он был готов носить их как трофеи, знаки ее потери контроля, дарованные ему.
И самое главное — она была здесь. Ее голова по-прежнему лежала на его плече, дыхание ровное и глубокое. Все ее тело, расслабленное и беззащитное, прижималось к нему, доверчиво ища тепла. Та граница, что всегда стояла между ними — невидимая, но прочнее стали, — сейчас будто размылась, растаяла в ночи.
Но именно от этой хрупкой идиллии сжималось сердце. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот миг. Боялся, что когда она откроет глаза, в них снова появится та стальная броня контроля, что она снова натянет на себя маску собранности и отстраненности. Она снова спрячется.
И потому Тимур лежал неподвижно, впитывая каждую секунду. Он слушал ее дыхание, чувствовал вес ее головы на своем плече, тепло ее ног, сплетенных с его ногами. Эти минуты были украдены у самой судьбы, и оттого они были дороже любого трофея. Он горел, но был готов сгореть дотла, лишь бы продлить эту тишину, эту хрупкую иллюзию принадлежности друг другу.
Он помнил, как она вцеплялась в него, будто боялась исчезнуть, и как его собственные руки успокаивали её, не требуя ничего взамен. Он не воспользовался этой хрупкостью, хотя мог. Просто был рядом — позволил ей ощутить, что близость может быть другой: не разрушительной, не унизительной, а исцеляющей.
Он вспоминал — в этих хрупких минутах, когда между ними не было ни слов, ни обещаний, только дыхание, касания, доверие. Он не взял от неё больше, чем она могла отдать. Просто позволил ей быть — чувствовать, дышать, жить. И сейчас, глядя, как она спит, он понимал, что именно это — самая большая близость из всех возможных.
Тимур осторожно провёл ладонью по её волосам, чувствуя мягкость каждой пряди, тепло её кожи. Она чуть шевельнулась, что-то невнятно прошептала, прижалась сильнее. Его тело отзывалось на каждый её вздох, кровь билась быстрее, но он не позволил себе ни малейшего движения — не хотел разрушить эту хрупкую тишину, где всё было слишком настоящим.
Он прикрыл глаза и глубоко вдохнул — в воздухе смешались запах соли, женского тепла и чего-то неуловимо домашнего. Это был редкий момент, когда не нужно было слов, и даже мысли казались лишними. Всё, что имело значение, — то, что она рядом.
Тимур едва заметно улыбнулся, глядя на то, как утренний свет скользит по её лицу, зажигая золотом пряди волос. Он хотел бы сказать ей, что она красива. Что это чувство — не игра. Но боялся, что стоит ей открыть глаза — и всё исчезнет. Что снова поднимется стена, хрупкое доверие уйдёт, и останется только холодный взгляд, за которым она привыкла прятаться.
Он осторожно прижал её ближе, позволив себе короткое, почти невесомое касание губами её виска.
— Спи, — шепнул он, не ожидая ответа. — Пока можешь.
Он смотрел в окно, где горизонт начинал наливаться светом, и впервые за долгое время чувствовал, что жив. Не потому что победил, не потому что контролирует ситуацию, а потому что рядом — она. И пусть это утро никогда не повторится, но оно уже стало его самым настоящим.
Ольга пошевелилась, едва заметно, будто
