нехорошо как-то бухать одному. Держи.
Он взял. Его рука дрожала. Он выпил. Огонь в горле и желудке был хоть каким-то чувством, заменявшим всё остальное.
Рита налила себе, чокнулась с его стаканом:
— За старых друзей, которые всегда поймут. Без лишних вопросов.
Она выпила, не моргнув глазом. Потом подошла ещё ближе. Её парфюм смешался с запахом алкоголя, создавая дурманящую, опасную смесь.
— Скучаю по тебе, знаешь ли, — прошептала она, кладя ладонь ему на грудь. — По тому, каким ты был. Простым. Настоящим. Не таким… замороженным.
Он попытался отстраниться, но спина уже упиралась в стену. Голова кружилась. В её прикосновениях, в её словах не было того давления, которое он чувствовал от Дилары. Не было попыток «исправить», «докопаться», «понять». Была простая, грубая физиология и ностальгия по тому времени, когда мир казался проще.
— Брось, Рит, — пробормотал он, но в его голосе не было сил.
— Что брось? — она прижалась к нему всем телом, её губы оказались у него под ухом. — Я же не прошу тебя говорить. Не прошу меняться. Я просто здесь и ты здесь. И нам обоим плохо. Разве не проще, когда плохо вдвоём?
Её логика, кривая и порочная, находила отклик в его пьяном, отчаявшемся сознании. Да. Проще. Не нужно пытаться быть лучше. Не нужно держать оборону. Можно просто упасть. В грязь. В прошлое. В её объятия, которые не требовали ничего, кроме взаимного использования.
Он опустил голову. Его дыхание стало прерывистым. Руки Риты скользнули по его спине, и в этом прикосновении не было нежности Дилары. Было владение.
— Она тебя не понимает, Маркиз, — ядовито прошептала она, целуя его шею. — Она хочет сделать из тебя какого-то идеального мужчину. А я… я принимаю тебя таким. Сломанным. Злым. Пьяным. Таким, какой ты есть.
Это было последней каплей. Последним щелчком. В нём что-то перемкнуло. Та самая «вторая личность», тёмная, отчаявшаяся, жаждущая саморазрушения и боли, вырвалась на свободу, подогретая алкоголем и ядовитыми словами. Он больше не думал. Он действовал.
Резко, грубо, он схватил её за лицо и притянул к себе, заглушив её слова. Поцелуй был не любовным, не страстным. Он был актом агрессии, отчаяния, побега. Побега от себя, от своих мыслей, от образа Дилары, который стоял у него перед глазами и который он только что предал.
Рита не сопротивлялась. Наоборот, она ответила с таким же пылом, затягивая его в эту пучину ещё глубже. Она повела его, спотыкающегося, в спальню. Где ещё там пахло Диларой. Где на тумбочке лежала её черная резинка-пружинка.
* * *
Дверь в квартиру тихо открылась. Дилара вернулась с прогулки с Анжелой. Прогулка не помогла, но дала ей призрачную надежду и план: завтра она попробует поговорить с Валерой. А сейчас… сейчас она решила попробовать ещё раз. Просто подойти. Сказать, что они всё преодолеют. Что она здесь. Без давления. Без вопросов.
Она сняла куртку, прислушалась. Тишина. Мерцание телевизора в гостиной. И… странные звуки? Приглушённые? Из спальни? Дверь в спальню была приоткрыта. Из щели лился слабый свет торшера.
Дилара замерла. Она сделала последний шаг и заглянула внутрь.
Мир рухнул.
На кровати, их кровати, в луче света, были они. Марк и Рита. Их тела были сплетены. И целовались так, будто бы ждали этого целую вечность. Рита, услышав скрип двери, открыла глаза. Их взгляд встретился с Дилариным через комнату. И в этих голубых глазах не было ни смущения, ни страха. Была только ледяная, бездонная победа. И она не остановилась. Наоборот, она притянула голову Марка к себе, углубив поцелуй, демонстративно, наглядно. Марк, слишком пьяный, слишком потерянный в своём личном аду, ничего не слышал.
Дилара стояла, как вкопанная. Она не дышала. Не чувствовала ничего. Сначала — абсолютную пустоту. Как будто душу вырвали одним махом. Потом — физическую боль, острую, режущую, где-то в районе сердца.
И это, наконец, заставило Марка оторваться. Он медленно, с трудом фокусируя взгляд, повернул голову к двери.
И увидел её.
Его глаза, мутные от алкоголя и страсти, встретились с её глазами, в которых застыл целый мир: любовь, доверие, надежда — и мгновенное, тотальное разрушение всего этого.
В его взгляде на секунду мелькнуло дикое непонимание, а потом — осознание. Ужас. Стыд, такой всепоглощающий, что он, казалось, физически сжёг бы его дотла. Он отшатнулся от Риты, как от раскалённого железа.
— Диля… — хрипло начал он.
Но Дилара уже не слышала ничего. Она повернулась и побежала. Не пошла — побежала. Через гостиную, спотыкаясь, налетая на мебель, к выходу. Её единственной мыслью было — бежать. Подальше. От этого кошмара. От этого предательства. От этого человека, который только что убил в ней всё.
Хлопок захлопнувшейся входной двери прозвучал в квартире, как выстрел.
Глава 19
Тишина в квартире Анжелы была другой. Не давящей, как в той, откуда сбежала Дилара, а скорее, обволакивающей, защитной. Ночь прошла в странном, тревожном полусне на раскладном диване в гостиной. Дилара не плакала. Она лежала, уставившись в темноту потолка, и чувствовала себя пустой. Совершенно, абсолютно пустой. Как будто после того взгляда, после той сцены, из неё вынули всё — сердце, душу, способность чувствовать что-либо, кроме леденящего онемения.
Утром, когда серый свет начал пробиваться сквозь шторы, она услышала тихие шаги. Анжела, с двумя кружками кофе в руках, осторожно села на край дивана.
— Не спишь?
— Нет, — голос Дилары прозвучал хрипло, чужим. Она медленно села, приняла кружку. Горячее стекло обожгло ладони, но это ощущение было далёким, как будто не её.
— Как ты?
— Пусто внутри.
Анжела кивнула, не требуя подробностей. Она просто сидела рядом, давая ту тихую поддержку, которая не требует слов.
Дилара пила кофе, и с каждой глотком горячей жидкости пустота внутри начинала заполняться чем-то другим. Не болью. Не яростью. А холодной, кристальной ясностью. Картина вчерашнего вечера стояла перед глазами, не как травмирующее воспоминание, а как факт. Как диагноз. Предательство. Конец.
— Я уезжаю, — сказала она вдруг, и слова прозвучали не как эмоциональный порыв, а как констатация. Как приговор.
— Куда? — спокойно спросила Анжела.
— В Тбилиси к родителям. — Дилара поставила кружку. Её руки не дрожали.
— Надолго?
— Не знаю. — Дилара посмотрела в окно, на просыпающийся город. — Возможно, навсегда. Возможно, пока не пойму… как дальше жить. Но я знаю точно — я не вернусь в ту квартиру. Никогда.
Анжела вздохнула. В её глазах читалось понимание и печаль, но не осуждение.
— А как же вещи? Твои вещи…
— Оставлю. Всё. Пусть выбросит. Мне ничего оттуда не нужно. Всё, что
