лапает твою задницу.
— Всему есть объяснение, — неубедительно ответила я, поджимая губы. Оправдываться не хотелось, но держать ответ за свои действия всё-таки придется.
— Я так и подумал, — он поднялся плавно, как хищник, который решил, что пора покидать лежку и выходить на охоту. — Ну так просвети меня. Как объяснить, когда видишь свою невесту в объятиях человека, который мечтает меня уничтожить?
— Это была провокация.
— Провокация? — Аким сделал шаг ко мне. Затем еще один. Еще один. Я запретила себе пятиться назад, вжимаясь спиной в дверной косяк коридора. — И как именно? Он угрожал? Приставил к виску пистолет? А может, всё намного проще — он заплатил больше? Тебе понравилось?
— Не смей, Сатаров, опускаться до оскорблений.
— Это ты не смей! — клацнул он челюстью, и от его рыка воздух в комнате загустел. — Не смей стоять тут и делать вид, что ничего не случилось!
— Я и не делаю вид. Но ты не готов меня услышать!
— Ну конечно. Ты же у нас невинная. Майская роза среди непотребства. — Он остановился в двух метрах. Достаточно близко, чтобы я видела, как виски невообразимо пульсировали, готовые лопнуть. Как дергается скула. Как сжаты челюсти. — Знаешь, что я делал, когда получил снимок? Да я сидел в самолете и пил виски, направляясь на мальчишник, но как полный идиот бронировал остров. Целый, мать его, остров, Василина. Чтобы устроить сюрприз. Вроде медового месяца. Чтобы моя супруга наконец выдохнула и просто насладилась океаном, песком, горячим воздухом. Чтобы смогла забыть про компанию, про отца, про все эти долбаные обязательства. И вдруг я получаю кадры с разных ракурсов своей невесты.
Он говорил, и каждое слово врезалось пощечиной.
Было что-то ещё — боль? Разочарование? Или просто уязвленная гордость?
— Ты улетел, — выдохнула я, вскидывая подбородок, пытаясь не сдаваться. — Зачем-то в гребаный Миконос, где проходят одни оргии. С девочками, выпивкой и наркотиками, где каждый второй готов раздвинуть ноги перед тобой. Но при этом не обмолвился словом, что я должна была делать? Ждать у моря погоды?
— Даже если и так, но я не собирался никого лапать. Тем более трахать.
— Я тебе не верю!
— А я тебе — верю? — Он приблизился, и теперь нас разделял только метр. Я чувствовала жар его тела, запах виски, терпкий мужской запах, смешанный с горечью, перекрывающий мощной энергией, от чего у меня перехватывало дыхание. — Я смотрю на фото, где моя невеста целуется с моим врагом, и должен верить, что это ничего не значит?
— Это ничего не значит!
— Тогда зачем? — Он схватил меня за плечи. Пальцы впились в кожу, причиняя боль. — Зачем ты это сделала, Василина?
— Потому что я одна! Потому что мне страшно! Потому что я уже не знаю, зачем и за кого выхожу замуж! — выкрикнула я ему в лицо, с трудом удерживая слезы.
Вероятно, он оторопел, услышав эти ответы. Смотрел на меня сверху вниз, и в синих глазах мелькнула растерянность. Но только на секунду.
— В смысле, не знаешь?
— Не знаю. Может, потому что я запуталась, — выдохнула я уже тише, подавляя спазм в горле. — И я не понимаю, нужно ли мне это отцовское наследие. Оно как проклятье стало для меня. Как камень на шее, который тянет на дно. И ты. Ты такой холодный. Вечно закрытый. Я не знаю, что у тебя в голове. Я не знаю, зачем тебе эта свадьба. Я не знаю, кто я для тебя. Актив? Фоновая красивая картинка, потому что так положено по статусу? Очередная игрушка, которую можно завести и выбросить? Или тебе настолько важна воля мертвого друга, чем его живая дочь, которая дышит и хочет жить, а не существовать в золотой клетке, ожидая твоих команд?
— Поздно задаваться этими вопросами и искать мои мотивы, — отрезал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Поздно буксовать на самом старте. Ты станешь моей женой. Это самый весомый аргумент, чтобы отбросить сомнения касательно меня и напомнить себе причины, ради чего все разворачивается.
— Нет, — я усмехнулась сквозь слезы, которые уже жгли глаза, готовые пролиться. — Я не хочу быть безликой вещью. Навязанным балластом. Ты ведь не смотришь на меня как на живого человека!
— Ох@еть, — буквально взревел Сатаров. — Ты, блять, сейчас смеешься?
— Разве похоже?
— Очевидно, ты слепа, раз не замечаешь элементарного, того, что на поверхности.
— Так зачем ты заявился сюда? Уж не устроить ли мне сцену ревности?
— Преподать урок.
— Значит, ты пришел наказать меня? Каким образом? Прочтешь нотацию о приемлемом поведении в обществе и запятнанной репутации? Или временно отдалишь от дел компании?
— Если посчитаю нужным...
— Ну на большее ты и не способен. Ведь у тебя кишка тонка.
Он дернулся, будто от удара. На лицо легла мрачная тень. Цвет глаз утонул в черноте, и у меня похолодело в животе.
— Кишка тонка? — не спеша переспросил по слогам, что мурашки побежали по позвоночнику, впиваясь в затылок, в основание черепа.
Я поняла, что сказала нечто непоправимое. Перешла черту, за которой начинается зона отчуждения, где нет законов, нет правил — только инстинкты. Но пасовать, отступать боялась еще больше.
— Аким, ты прекрасно понял, что я имела в виду...
Поздно.
Он резко рванул ко мне, и я не успела отскочить — его пальцы вцепились в отвороты халата, дернули, притягивая к себе. Я ударилась грудью о его грудь — горячую и крепкую, где каждый мускул перекатывался под кожей. Хвоя и табак ударили в ноздри, отчего внутренности обдало кипятком, стоять ровно с трудом удавалось.
— Кишка тонка? — прорычал он мне в лицо, обжигая дыханием, смешанным с виски. — Повтори, что ты сейчас сказала?
— Пусти!
— Я тебе наглядно покажу, на что я способен, — удовлетворенно прорычал он.
Жесткий и грубый рывок, и я почувствовала укус на губах со вспышкой боли.
Аким не щадил. Не церемонился больше. Сорвавшись с тормозов, он учинял расправу над моим ртом, сминал мои губы своими, таранил языком небо, десны, гортань, подчиняя, не спрашивая.
От его силы, сжимающей мое тело, мне казалось,
