так, Илона. Твои проблемы — мои проблемы. Отныне так или никак! — неожиданно вырывается из его рыжего рта, и я тут же бросаю на него свой пылающий взгляд.
— Это ещё что значит, чудик?! Манипулируешь, что ли?! Охренел?!
— Почему нет?! Ты же так делаешь?! — огрызается ответно, хотя еле стоит на ногах, но всё равно преграждает мне путь, возникнув передо мной и утыкается своим лбом в мой. — Успокойся… Я просто хочу помочь… Илона…
— Чем ты поможешь, Даня? Ну, чем?! Жалость мне не нужна!
— Почему ты думаешь, что я могу только жалеть тебя? М? Ну, почему?
Я боюсь этого чувства, как он не понимает? Не потому что оно слабое, не потому что я не готова её принять, а потому, что жалость, словно глоток другого мира, где я становлюсь уязвимой до невозможности. Внутри всё сжимается, словно чёрная тень, которая растёт и распространяется по всему телу.
Мне кажется, что жалость, как жёсткая сеть, которая тихо опускается сверху, будто и не причиняет боли, но всё равно сужает пространство для моего дыхания. Я боюсь, что кто-то увидит меня такой, услышит мои шёпоты страха и боли, и это станет оружием, потому что жалость — как зеркало. Она отражает твою пустоту, твою боль, и превращает их в ничтожную сцену, которую все будут смотреть с сочувствием, а мне будет трудно снова стать равной себе.
Я знаю, что эта эмоция — не только чужая, она прокрадывается изнутри, как медлительное, опасное змеящееся дыхание. И я не хочу её показывать, не хочу давать ей власть. Потому что в жалости весь её страх, что кто-то вспомнит о моих ранах и увидит, что я не такая сильная, какой стараюсь казаться.
— Я хочу одна побыть, Даня… Хочу…
— Ты не хочешь, просто убегаешь опять, — прижимает меня к себе и касается губами виска. — Не убегай от меня…
У меня там внутри от его слов всё дрожит. И я сама тоже… Визуально даже видно. Потому что я не ожидала и не подготовилась. А Даня, он же… Всегда хороший. Пытается проявить участливость. Только нужна ли она мне? Я не хочу, чтобы кто-то брал на себя мои проблемы…
И тем не менее, когда он обнимает меня в коридоре, я прикрываю глаза и просто нюхаю его пропахшую гарью одежду… Смыкаю руки за его спиной, утыкаюсь носом и прячусь в складки его футболки, ощущая, как он гладит меня по голове и целует в макушку.
— Всё хорошо. Я с тобой, Илона… И я не жалею тебя, я тобой восхищаюсь…
— Конечно…
— Конечно. Если хочешь знать, мои пацаны чуть от зависти не померли, когда узнали, что ты сидишь в изоляторе…
Я молчу и нервно усмехаюсь, а он реально ржёт.
— Илюха — младший… Даже хотел к тебе напроситься… Уроки не хотел делать, прикинь…
— Мне очень жаль, что не получилось познакомиться.
— Ничего… Потом получится. Ещё вся жизнь впереди, да же? — спрашивает, и сам же отвечает. — Да же… Да же… Ты от меня точно не отмажешься уже. Я не отпущу…
— И что мы будем делать… — спрашиваю шёпотом, прислушиваюсь к бешенному ритму наших сердец.
— Решать проблемы вместе. Как Гром с Авророй…
— Думаешь, мы такие же крутые как Гром с Авророй, серьёзно? — спрашиваю и смешно становится, но Даня быстро выветривает этот скептический настрой одной своей фразой.
— Даже если мы и не настолько крутые, то любить умеем ничуть не меньше этих двух… И я никогда не оставлю тебя наедине с твоей болью… Дай себе время понять это, потому что я никуда не денусь от тебя. Ни сегодня, ни завтра… Никогда.
Глава 32
Даниил Стахов
Я знаю, она думает, что я не готов брать на себя ответственность или что-то такое, но нет. Я готов… Конечно готов. Другое дело, получится ли у меня. Во всяком случае, я буду стараться.
Просто хочу проводить с ней больше времени. С тем письмом ещё надо разобраться и рассказать ей о нём. Потому что получилось крайне тупо. Но помимо этого нам нужно поделиться друг с другом тем, что внутри…
— Катюх… Не пали нас, а… Можно вдвоём побыть после всего? — подплываю незаметно и смотрю на неё ангельскими глазками, не моргая. — Ну, плиз…
— Данька, блин! Ты меня доведёшь до увольнения! Что предлагаешь? Тебя ведь ещё врач будет смотреть…
— Я ночью к своей приду. Просто не клади к ней никого, а… Будь другом. Знаешь же, как она ценит одиночество…
— Она-то ценит… А вот ты! — бурчит на меня. — Ещё и кормить вас. Столовая тут не очень. Техника вся старая. Повара ругаются… Караул.
— Кароч, мы друг друга услышали, да? — подмигиваю ей, пока она отмахивается.
— Иди уже отсюда, бедовый! Девочка жизнью рисковала ради тебя, дурак, — начинает перебирать документы. — Всё теперь распечатывать снова, восстанавливать…
— Погоди. В смысле?
— Всё же намокло там…
— Намокло — это, конечно, хорошо… — отшучиваюсь, пока она кривит губы. — То есть, плохо… Но я про рисковать жизнью… Не понял…
Она бросает на меня тяжёлый взгляд и хмурится.
— Она не сказала тебе, да?
— Нет… — растерянно отвечаю, ощущая жжение в груди.
— Она за тобой пошла. Схватила самоспасатель и побежала. Вытащила тебя…
— Как, блин… Как вытащила?! — спрашиваю в ужасе, уставившись на неё в шоке, если честно. Она же маленькая такая. Как она могла меня вытащить?! И где, блин, спрашивается, были пожарные в этот момент?! Смотрели, как я умираю и ели чипсы во дворе, да?!
— Ну… Ей помогли, но факт, что порыв исходил от неё. Всё, иди Данька. Не мозоль глаза, — фыркает на меня и занимается своим компьютером с документами, а мне становится дурно. Она что реально меня спасла? Офигеть просто можно… Почему, блин, не рассказала…
Вот дурочка. Это её отношение говорит о любви ещё больше, чем то, о чём она постоянно молчит…
Пока нам не вернут телефоны мы вроде как без связи теперь… Потому что и мой, и Илонин остались там. Вряд ли сгорели, но пока там всё разберут, некоторое время придётся без них. А мне ещё интересно, что там с Громовым сейчас происходит. Аврора ведь была без связи всё это время. Удалось ли ей сделать то, что задумала? Вернулся ли он? И что успела передать эта дура Виола?
В закромах моих треников, как всегда, валяется конфета. Нахожу её чисто случайно и нюхаю фантик — воняет гарью. Да пофиг… Сначала хочу сожрать на нервозе, а потом понимаю, что лучше, как енот, принесу
