она была просто моей дочерью.
Нашей.
Максим наклонился, поцеловал меня в лоб.
И тихо, хрипло, как человек, которому самому не хватает воздуха от чувств, сказал:
— Спасибо.
Я посмотрела на него сквозь слёзы.
— Ты с ума сошёл? Это мы оба тут поучаствовали, вообще-то.
Он рассмеялся, не переставая плакать. И это было так… по-настоящему. Так по-человечески. Так красиво, что у меня до сих пор щемит внутри, когда вспоминаю.
* * *
Когда спустя несколько часов нас перевели в палату и меня наконец оставили чуть-чуть в покое, Максим сидел у кровати, держал дочь на руках и смотрел на неё так, будто никакой другой работы в мире у него больше нет и не будет.
Я тоже смотрела.
На него.
На неё.
На их одинаково сосредоточенные лица.
За окном уже занимался рассвет. Серо-розовый, прозрачный, ранний. Тот самый час, когда всё вокруг кажется новым. И я вдруг подумала, что так оно и есть.
Новая жизнь. Не в переносном смысле. В прямом. И она началась именно сейчас.
— Как назовём? — спросил Максим, не отрывая взгляда от малышки.
Я улыбнулась.
— Я всю беременность думала про Лиду. В честь бабушки.
Он кивнул.
— Красиво.
— А тебе нравится?
— Мне всё в ней нравится.
Господи. Да что ж он за человек такой, а. Я закрыла глаза. И впервые за очень долгое время ощутила не просто счастье. Полноту. Такую, от которой становится страшно. Потому что кажется — ну не может же жизнь после всего взять и дать тебе столько света. А она, оказывается, может. Если однажды ты не испугался жить дальше.
* * *
Дети приехали к нам на следующий день. Егор влетел в палату первым. Встал как вкопанный, когда увидел сестру. Потом очень осторожно, как будто ему доверили не младенца, а маленькое пламя, которое можно спугнуть дыханием, подошёл ближе.
— Она такая… крошечная, — прошептал он.
— Да, — улыбнулась я. — И теперь ты официально старший брат.
Он надулся от гордости так, что, кажется, стал на два сантиметра выше.
Вика вошла спокойнее. Но когда взяла Лиду на руки — я увидела всё. Как у неё дрогнул рот. Как смягчилось лицо. Как она, моя колючая, сложная, прекрасная девочка, смотрела на сестру с таким выражением, будто в этот момент внутри у неё тоже что-то переписали набело.
— Привет, — сказала она Лиде еле слышно. — Я, если что, самая адекватная тут. Ну, после мамы. Иногда.
Максим стоял рядом с такой улыбкой, что я уже не знала — смеяться мне или снова плакать. Скорее второе. Потому что, Господи, как же много у меня теперь было любви. Так много, что хватило бы, наверное, на несколько жизней. И я подумала:
да, боль была.
И предательство было.
И страх.
И ночь, когда казалось, что сердце уже никогда не соберётся обратно.
Но всё это не зря, если в итоге ты стоишь в больничной палате, смотришь на своих детей, на своего мужчину, на новорождённую дочь и понимаешь: вот он. Мой дом.
Не место.
Не стены.
А люди, в которых я больше не боюсь быть собой.
И, наверное, больше женщине не нужно ничего.
Только это.
Ну и сон.
Хотя бы часа четыре подряд.
