Между (не)придуманная история - Луна Рэй

И, не давая ей ни секунды почувствовать себя неловко, снова скользнул пальцами к её шортам.

На этот раз нежнее.

На этот раз — чтобы дать ей то же, что она дала ему.

Алёна зажмурилась, прижавшись лбом к его плечу, и позволила этому произойти.

Когда волна накрыла, она тихо выдохнула его имя — и он услышал.

Некоторое время они просто сидели — дыша, успокаиваясь, словно боялись разрушить хрупкую, тёплую тишину.

— Такая тренировка мне нравится, — сказал он наконец с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить воздух.

Она рассмеялась — тихо, с облегчением.

- Сколько тебе лет? - вдруг неожиданно спросил Маттео.

У Алены округлились глаза. Настолько этот вопрос был неожиданным и даже неуместным.

— Серьёзно? - она подняла на него брови.

Он смутился, но усмехнулся.

— Ну… мне стало интересно. Но можешь не отвечать, если не хочешь.

— Мне тридцать восемь, — ответила она.

— А мне… угадай, — поддел он, возвращая лёгкость.

— Тридцать пять? — предложила она.

Он покачал головой.

— Cuarenta. Сорок.

Она удивлённо моргнула.

— Ты шутишь?

— Нет, — улыбнулся он. — Почему?

Она покачала головой.

— Просто… ты кажешься младше.

— А ты… — он наклонился ближе и прошептал в её губы, — …кажешься опаснее.

Она тихо рассмеялась. Он тоже.

Между ними стало легче.

Но в глубине — всё равно горело.

Перед тем как выйти, он коснулся её руки.

— Lunes, doce y media. Понедельник. 12:30.

— Будешь?

Алёна посмотрела на него — прямо, честно.

— Да. Буду.

Он улыбнулся так, что у неё снова дрогнуло сердце. И ушёл. А она сидела ещё минуту — пытаясь понять, как теперь жить с тем, что между ними случилось.

Но одно она знала точно: она не жалеет.

Ни секунды. И она хочет большего. Она хочет его целиком, всего…

Глава 25

Несмотря на тихую дрожь счастья, которая ещё жила в теле после прикосновений Маттео, Алёна всё равно просыпалась утром с тем же холодным уколом где-то под сердцем.

Она не жалела о том, что произошло между ними. И не могла пожалеть — слишком сильным было притяжение, слишком живым было ощущение, что её жизнь на секунду сместилась с привычной оси. Но за этим всегда поднималась волна — глухая, тяжёлая, как раскачавшаяся глубина озера перед бурей.

Она продолжала улыбаться сама себе, когда вспоминала, как Маттео смотрел на неё… но уже через минуту в отчаянии закрывала лицо ладонями. Потому что рядом с ней спал Хавьер.

И то, что она делает, — не просто ошибка. Это выбор. Осознанный, неправильный, но почему-то всё равно — неизбежный. Иногда ей казалось, что она идёт против каждого своего принципа, которыми столько лет гордилась. Верность, честность, уважение…

Она сама разрушала всё это, как будто стояла и смотрела, как ломается тонкий стеклянный мост под ногами — но не могла отступить назад.

И каждый раз, когда она садилась раскладывать карты, на вопрос о Маттео неизменно выпадали Влюблённые. Не как романтика — а как выбор.

И Алёна видела в этом не предупреждение, а правду.

Её выбор двигался не от головы, не от логики, не от усталой пьесы их с Хавьером отношений.

Он шёл из сердца. Беспощадно, неудобно, неправильно — но честно.

И она просто не могла заставить себя идти против него.

Выходные прошли… странно.

Нельзя сказать плохо. Нельзя сказать хорошо.

Они были какими-то разбитыми, смазанными, словно кто-то вырвал у времени позвоночник, и оно поползло как могло. В субботу Хавьер повёз её к своим родственникам: был какой-то незначительный повод для отмечания, но собрались почти все кузены и кузины со своими половинками, смех, музыка, запах жарящегося мяса.

И Алёна старалась держаться, улыбаться, говорить правильные слова, участвовать в беседе и во всеобщем веселье.

Но напряжение — её собственное, внутреннее — уже стучало в виски. Она выпила немного… и ещё чуть-чуть, чтобы заглушить мысли. Однако вместо облегчения её просто «снесло» — неожиданно, резко. Мир накренился, голоса смазались.

Она уснула прямо среди праздника, даже не вспомнив где. Хавьер разбудил её уже ночью, когда нужно было ехать домой. В машине Алёна сидела, прижавшись к холодному стеклу, и чувствовала себя так, будто выпила бутылку самогона. Тело ломило, желудок крутило, виски горели. А самое страшное — она ничего не помнила!

И когда они вернулись домой, в неё вселилась настоящая паника: а вдруг она что-то сказала? Что-то кому-то ляпнула про Маттео? А вдруг она себя выдала?

Ее обуял ужас. Сквозь головную боль и усталость на нее накатывали мысли одна страшнее другой. Она забылась тревожным сном до самого утра.

Но вопреки ее опасениям и самым худшим представлениям Хавьер вёл себя совершенно обычно, и постепенно Алёна выдохнула: кажется, ничего страшного не произошло.

Алёна проснулась поздно. Тело будто налилось свинцом, голова гудела тяжёлым колоколом. Все воскресенье она провела лежа в кровати. Тело восстанавливалось, а мысли пытались собрать себя заново, как бусы на порванной нити.

Смешно… она ведь выпила совсем чуть-чуть. Столько — даже не на «легко расслабиться», а на «вежливо поддержать компанию». И всё равно её снесло так, будто она осушила всю бутылку чего-то крепкого. И она снова и снова пыталась понять — это тело так сдаёт, или душа?

Наверное, напряжение тоже умеет накапливаться. Оно же никогда не уходит бесследно.

Все эти дни она ходила, будто по тонкому льду, одновременно скрывая, чувствуя, выбирая…

Переживания, страхи, вина, желание — всё вперемешку, как вино, которое обжигает горло, но ударяет совсем не там, где ждёшь.

И она поймала себя на странной, горькой мысли: иногда жить честно — тяжело, а жить нечестно — ещё тяжелее. Даже просто выпить бокал — уже опасно. Вдруг скажешь что-то лишнее. Вдруг выдашь себя взглядом. Вдруг сорвёшь маску, которую сама же натянула.

Она закрыла глаза. Всё тело отзывалось усталостью, но мысли всё равно метались, как птицы в клетке. Однако среди всех этих размышлений была одна тихая, ровная, упорная нота — единственная, которая не растворялась ни в тревоге, ни в вине. Завтра понедельник. Завтра — встреча с Маттео. И как бы ей ни было плохо сейчас, эта мысль была самой ясной, самой настоящей. Главной.

И она должна прийти в себя полностью к утру и быть в полной готовности ко встрече с ним…

И казалось бы — хуже этого разбитого состояния