Жажда хаоса - Джилл Рамсовер

Я хочу домой.

Рыдание вырывается у меня из груди.

— Черт, я сделал больно? — Он останавливается, поправляя мои штаны.

Я качаю головой.

— Это все наше мясо. Все, что мы сумели поймать.

Я сдерживаю слезы, но безрезультатно. Натиск эмоций слишком жесток, чтобы выдержать. Облегчение, что мы оба живы. Вина и разочарование, что я не смогла придумать лучший способ остановить медведя, не отдав нашу еду, заработанную тяжелым трудом.

— Черт, малышка. Не плачь. Не плачь моя Шай. — Он стоит на коленях рядом с кроватью, его лоб прижимается к моему, пока рыдания вырываются из меня.

Я обнимаю его, чтобы держаться близко.

— Он почти поймал тебя, — я задыхаюсь между рыданиями. — Когда я вышла и увидела тебя на дереве, то была так чертовски напугана. Я просто сделала первое, что пришло в голову.

— Ты была невероятна, малышка.

— Но наша еда…

Ренцо глубоко вздыхает, затем отстраняется, чтобы посмотреть на меня с неожиданно серьезным выражением. Смущение заглушает мои слезы. Я думала, он собирался успокоить меня, но это не то, что происходит. Что бы он ни собирался сказать, это нехорошо.

— Мне нужно сказать тебе кое-что. То, что тебе не понравится. — Все его тело напряжено.

Я сажусь и пододвигаюсь к краю кровати. Часть меня хочет сказать ему «нет». Отказаться слушать все, что он скажет, если это расстроит меня настолько, что оправдает жестокую напряженность, исходящую от него. Но я молчу по тем же причинам. Если это так плохо, мне нужно знать.

Ренцо встает, поворачиваясь ко мне спиной.

— Здесь, в десяти километрах, живет человек. Он может доставить нас в безопасное место.

ГЛАВА 33

— Что? Кто? Как? — Она настолько ошеломлена, что даже не может четко сформулировать мысли. Это понятно. Я поступил настолько эгоистично, насколько был способен. Если бы не был так обеспокоен тем, что она заболеет, то никогда бы не признался в таком предательстве.

И не могу признаться в самом страшном — в том, что не жалею о своем выборе.

Я рад, что у меня было две лишние недели здесь с ней. Это было чертовски тяжело, но я не променял бы это ни на какие деньги в мире. Я хотел провести с ней это время. Хотел, чтобы у нее было время дать мне шанс. Я принял решение из-за одержимости, но с тех пор мои чувства изменились больше, чем мог предположить. Все мое существо кричало от ужаса, когда медведь бросился на нее. Если бы потребовалось, я бы без колебаний отдал свою жизнь, чтобы спасти ее.

Я безвозвратно влюблен в Шай Байрн.

Я люблю ее так сильно, что скорее разрушу доверие ко мне, чтобы безопасно доставить ее домой, чем сохраню свою тайну. Это самый бескорыстный поступок, который когда-либо совершал.

Я подхожу к столу и стулу и устало сажусь.

— На следующий день после нашего первого костра я вышел на прогулку в поисках веток, достаточно прямых, чтобы построить крышку для нашего хранилища. Я встретил человека на снегоходе, который приехал проверить наш костер. Он живет в десяти километрах вверх по ручью и знает владельца хижины. Я рассказал ему о встрече с медведем и о том, что мы охотились, когда это произошло. Сказал, что у нас все в порядке, но мы останемся в хижине, пока я не почувствую себя достаточно хорошо, чтобы вернуться. Он сказал, что владелец будет рад, что мы нашли хижину, и, если нам что-то понадобится, мы можем зайти к нему. Я не принял сознательного решения не говорить тебе. Я знал, что скажу, если дела пойдут плохо, но каждый день говорил себе, что мне нужен еще один день здесь. Еще один день с тобой.

Мои глаза поднимаются, чтобы мельком взглянуть на Шай. Я не сожалею о том, что сделал, но мне ненавистно видеть ее такой расстроенной из-за меня. Она сидит совершенно неподвижно, ее глаза закрыты, а на лице столько боли, что она разрывает мое сердце на части.

Мне приходится прочистить горло, чтобы продолжить.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Боль? — Она открывает глаза, и в их глубинах бурлит яд. — Разве голод, страх и грязь не были постоянной формой боли?

— Возможно, для любой другой женщины. Ты процветаешь в невзгодах, — пытаюсь объяснить я.

Она вскакивает на ноги и тычет пальцем в мою сторону.

— Это не дает тебе права заставлять меня страдать.

Я тоже встаю, прищуриваясь.

— Я извинюсь за многое, но если ты хочешь услышать, как говорю, что сожалею о том, что держал тебя здесь, ты будешь разочарована. Насколько я понимаю, каждая минута дискомфорта стоила того, чтобы быть с тобой. Если бы мы сразу вернулись в город, ты никогда бы не дала мне шанса.

— Ты не можешь этого знать, — кричит она, боль и гнев переполняют ее. — И даже если бы ты никогда не рассказал мне о том, что сделал, мы все равно могли бы не остаться вместе в городе.

— Нет, но по крайней мере у меня был бы шанс побороться, — парирую я.

Я вишу на краю обрыва. Цепляюсь ногтями, чтобы удержаться, но нет ни единого корня или камня, за который можно ухватиться. Все, что могу сделать, — это принять свою судьбу, какой бы она ни была.

Я отпускаю свой гнев, моя поза смягчается, и говорю ей правду.

— Я думал, что если есть кто-то, кто понимает, каково это, бороться за что-то, рисковать всем ради своего призвания, то это ты.

Она сгибается, и приоткрывая рот в беззвучном вздохе. Медленно закрывает глаза. Когда открывает, огненные золотые угольки выгорели, оставив только ледяной холод и осколки синего стекла.

— Нам стоит уйти, пока еще достаточно светло, — ее голос звучит так же пусто, как и мое сердце. — Почему бы тебе не пойти собрать ловушки, пока я здесь приберусь.

Я беспомощно наблюдаю, как она начинает приводить хижину в порядок.

Когда больше нечего сказать, выхожу на улицу и направляюсь к ручью. Я чувствую, как связь между нами растягивается с каждым шагом. Эта связь вонзила свои колючие крючки глубоко в мое сердце, и напряжение, которое теперь растягивает ее, разрывает меня, пока не сгибаюсь от боли.