Что скрывает Диана - Ася Лавринович

оставалось совсем чуть-чуть! Я было бросилась назад, но Тарас меня удержал. Отступать нам некуда. Стас заорал что было мочи, зовя на помощь Валеру. В это время мое сердце отчаянно колотилось в груди, в ушах, в каждой клеточке тела раздавался встревоженный глухой стук. Стас подлетел к Тарасу и с размаху ударил его в лицо. Я заверещала, а когда бросилась назад, сразу же угодила в цепкие объятия Валеры.

* * *

И вот мы снова в заточении. Только в этот раз ни о каких поблажках не может быть и речи. За дверью громко ссорились Стасян и Валера. Я в жизни не слышала столько матерных слов… В какой-то момент даже мелькнула мысль, что они набьют друг другу морды, но после криков раздалось что-то странное, похожее на мужские рыдания, от которых мне стало не по себе.

Мы оба оказались в комнате по соседству, где запирали Тараса. Теперь у нас были связаны руки, чтобы мы не могли сбежать. У Тараса снова заплыл глаз, кровь сочилась из рассеченной скулы. Он, как и я, прислушивался к горьким рыданиям за дверью. После них послышались пьяные выкрики. Сначала я решила, что Стасян снова кроет матом Валеру за то, что он нас упустил, но вскоре мы разобрали женское имя Светка, которое повторялось из раза в раз с новыми нецензурными эпитетами. Вскоре мы сделали вывод, что пассия Стасяна оказалась гулящей, он застукал неверную прямо в своей квартире. И у Стаса, как он выкрикнул, «душа горит».

– Он приехал с разбитым сердцем, а тут мы, – сказала я.

– Ага, – согласился Тарас, – как-то неудобно получилось. И за разбитое сердце он решил разбить рожу мне.

Я украдкой посмотрела на профиль Соколова – ему опять досталось. И если бы у меня были развязаны руки, я бы осторожно дотронулась до Тараса и, пожалев, погладила его по голове. После нашей недолгой вылазки во мне скопилось столько нежности к Соколову, что она вот-вот должна была выплеснуться, но вместо этого я сказала:

– Просто попали под горячую руку.

Голос Стасяна звучал все пьянее, а Валеры – тише, и мы уже почти не разбирали слов. Только глухое бормотание.

– Сейчас они наклюкаются с горя, и можно снова попробовать сбежать, – сказал Тарас, а я удивленно посмотрела на него.

Тарас в ответ улыбнулся той беззаботной улыбкой, которую я помнила еще с детства.

– Ты меня поражаешь! – искренне воскликнула я. – Неунывающий человек!

– Это на меня близкое присутствие СНТ «Оптимист» так влияет, его аура, – отшутился Тарас. – А если серьезно, что бы ты ни говорила, я люблю доводить дела до конца. С поправкой: если мне это действительно нужно. А если снова вякнешь про универ, я тебя тресну.

– Ну попробуй тресни! Руки-то завязаны…

И мы снова принялись ругаться, словно не было поцелуев в подвале. Я даже испугалась: а если для Тараса они и в самом деле ничего не значат? И все это «для поднятия духа», как он и говорил?

Мы сидели на тех самых пустых ящиках, и когда я неудачно поерзала, старая крышка треснула, и я едва не провалилась. Не сговариваясь, мы рассмеялись, и это немного разрядило обстановку. Сверху послышался громкий топот, а затем раздались первые аккорды песни «Дыхание» группы «Наутилус Помпилиус».

– Для чего ты позвал меня гулять? – спросила я.

– Когда? – серьезно посмотрел на меня Тарас.

– Ты ведь все помнишь… Вечером, когда я помпезно въехала на лимузине во двор.

На самом деле в тот день я была, как, впрочем, и обычно, настоящей лузершей, но не стала говорить об этом Тарасу.

– Это когда тебя подстрелили? – Соколов сделал вид, будто что-то припоминает.

– Дурак! Это вино! – снова рассмеялась я. – Так почему ты пригласил меня прогуляться? Неожиданно.

– Мне накануне снился сон, что я обязан это сделать. Голос в ночи сказал, если я не позову гулять Настю, то не женюсь семь лет…

– Какой же ты балабол, Тарас, – покачала я головой.

– Ну, хорошо-хорошо… Если хочешь знать, у тебя был жалкий и несчастный вид.

– Так ты из жалости?

– И по большой любви.

«Дыхание» загремела еще громче. А мы сидели рядом, прислонившись друг к другу головами.

– Значит, ты меня любишь? – спросила я.

– Этот гад мне, по ходу, ребро сломал…

– И как давно?

– Вообще, все кости страшно ломит. Может, к непогоде? Ты ведь сама называла меня бабкой…

– Все понятно. Ты так и не расскажешь, когда в меня влюбился.

– Я влюбился в тебя в детстве. Когда классно пошутил, и ты так смеялась, что у тебя молочный суп из носа полился.

– Ненавижу тебя!

– А что? Всегда приятно, когда твой юмор могут по достоинству оценить.

– Ты забыл добавить, что после этого сам тоже начал ржать и опрокинул на себя горячий суп…

– Помню, как бабушка сильно в тот день ругалась.

– И заставила тебя снять колготки…

– Настя, ты застала меня в колготках? – притворно ужаснулся Тарас.

– До сих пор не могу развидеть…

– Да ладно! Колготки меня не портили. Я и тогда уже был хорош собой.

После солнечного дня за окном сквозь решетку пылало закатное небо. Спать мы легли прямо на полу – Валера все-таки накидал нам одеял, несмотря на протесты Стаса.

Я думала, что сегодня не дождусь от Тараса откровений, но, уже проваливаясь в сон, расслышала:

– Сначала ты страшно бесила, а потом я не знал, как жить без тебя. А теперь поочередно: и страшно бесишь, и с ума от любви схожу.

* * *

Я проснулась от запаха гари. В доме было тихо. По крайней мере, музыка больше не играла.

– Тарас! – запаниковала я. – Тарас, вставай! В доме пахнет дымом!

Связанные руки сильно осложняли дело. Тарас проснулся не сразу. А подняв голову, долго не мог сообразить, что мне от него надо.

– Башка болит, – проворчал он.

– Мы горим! – сообщила я уже вполне уверенно. Едкий запах наполнял нашу комнату. Руки были по-прежнему связанными, поэтому я пригрозила Тарасу: – Если ты сейчас же не поднимешься, я тебя укушу!

– Кусай, – снова закрыв глаза, улыбнулся Соколов.

– Пожар! – гаркнула я, и Тарас ошалело подскочил.

Из нашей комнаты нам сложно понять, насколько плохо обстоят дела в доме, в какой из комнат и из-за чего начался пожар. Мы с Тарасом заметались из стороны в сторону, не соображая, что можно предпринять. Руки связаны, на окнах – решетки, а внушительная дверь заперта снаружи. Чтобы ее выбить, понадобится немало времени и сил.

Постепенно меня стал охватывать ужас происходящего: как же быть? Мы либо задохнемся, либо сгорим заживо, когда огонь доберется и до нашей комнаты. И снова вспомнила про Аиду