– Повезло, что не ты сидела за стойкой, – говорит Зак, слишком уж довольный собой. – Мы ведь прошли? И даже не очень соврали.
– Странный ты. – Мы останавливаемся у кабинета Пола Самнера. Из-за двери слышится его голос. – Там кто-то есть. Подождем, пока они выйдут, и я постучу.
– Ага, – соглашается Зак. – И что ты ему скажешь?
– Понятия не имею. Просто объясню, что… Извинюсь за странное поведение, а потом скажу, кто я такая. А после…
Дверь открывается, и из кабинета, прижимая к груди папку с бумагами, выходит симпатичная розовощекая студентка.
– Вот же ублюдок, – сообщает она мне и уходит прочь.
– Отлично, – говорю я.
– Иди, я тебя подожду, – предлагает Зак.
Мне почему-то казалось, что он пойдет со мной, но это, конечно, выглядело бы странно. Пока я медлю, из-за поворота с полусонным видом появляется еще один студент.
– Быстрее, – поторапливает Зак, – а то упустишь свой шанс.
И вот, не успев понять, в чем дело, я открываю дверь. Пол поднимает глаза от документов и узнает меня – ту чокнутую студентку с лекции, странную девицу из бара.
– Чем могу помочь? – спрашивает он удивленно.
Мне не остается ничего другого, кроме как закрыть дверь и спросить:
– Вы помните мою маму, Клэр Армстронг?
Он улыбается:
– Клэр? Да, я помню Клэр. Так она твоя мама? Почему же ты не сказала? Конечно, я ее помню. Первая любовь, разве такое забудешь?
Он светится от счастья, услышав ее имя. Я тоже улыбаюсь, а потом вдруг начинаю плакать и не могу остановить слезы.
– Слушай… – Пол протягивает мне коробку салфеток. – Прости, я ведь даже не знаю, как тебя зовут.
– Кэйтлин, – говорю я. – Кэйтлин Армстронг. Мне двадцать лет.
– Рад познакомиться, Кэйтлин. Вы очень похожи. Я вчера на лекции сразу подумал – что-то знакомое, только не понял… Да. Цвета, конечно, другие, но в остальном… Ты очень на нее похожа.
У него добрые глаза, и лицо, когда он услышал мамино имя, потеплело.
– Значит, ты учишься в Манчестере? Как дела у Клэр? Я часто думал, как у нее все сложилось. Хотя не сомневался, что когда-нибудь ее имя прогремит. Что-то в ней было… особенное, не как у всех.
– Ну… – Я делаю вдох. – Я не учусь в Манчестере. Я приехала, чтобы увидеться с вами. Мама посоветовала. Она больна и решила, что сейчас самое время.
– Встретиться со мной? – недоуменно переспрашивает он. – Конечно, если я чем-то могу помочь…
– Вряд ли. Просто… дело в том, что… Пол, простите, я знаю, для вас это будет ударом, но вы – мой отец.
Пол очень долго глядит на меня. Интересно, он заметил, как мы похожи? Те же черные глаза, те же квадратные кончики пальцев и завитки в волосах…
– Послушай, девочка… – Он резко встает с кресла. – Никто не давал тебе права врываться ко мне на работу и нести подобную чушь. Я не твой отец, очень жаль, что ты взяла себе это в голову. Ничего подобного быть не может. Мы с твоей мамой расстались много лет назад, и она не ждала ребенка. Она бы мне сообщила. Не знаю, зачем ты копаешься в ее прошлом. Потому что она больна, да? Мне, кстати, очень жаль это слышать… Ты поэтому решила во всем разобраться? Сочувствую твоему положению, но я не твой отец. Пожалуйста, уходи.
Он направляется к двери и открывает ее.
– Она вам никогда обо мне не рассказывала, – говорю я, не двигаясь с места. – И мне о вас тоже. Я всегда делала вид, будто родилась из пробирки.
– Господи! – Пол смотрит на меня в ужасе. – Слушай, могу представить, как тебе было тяжело…
– Это правда! Мама мне все рассказала, когда ей диагностировали болезнь Альцгеймера. Она бы не стала врать.
– Болезнь Альцгеймера? О, Кэйтлин… Тот же диагноз, что был у ее отца?
– Да. Это наследственное. Поэтому она и раскрыла тайну. Мама хочет, чтобы у меня была семья.
– О, Кэйтлин, – повторяет он. – Я не твой отец. Это невозможно. Послушай, если у Клэр и правда болезнь Альцгеймера, она ведь могла и перепутать? Может, все это у нее в голове?
– Нет, – отвечаю я. – Мама не стала бы врать.
Вторник, 26 июля 2001 года Клэр
Это венок из маргариток, который Кэйтлин сплела в свое девятое лето. А это – обложка моего экземпляра «Джейн Эйр», в котором он лежал все эти годы. Книгу читали так часто, что обложка почти отвалилась. Я решила не разлучать ее с венком. Эти две вещи – свидетели счастливого периода моей жизни.
В то лето я сидела без работы, учителем в школу еще не устроилась, так что денег у нас было немного. Мы снимали маленький викторианский домик, однако он больше подходил для уютных зимних вечеров у камина. А летом, даже в жару, внутри всегда было темно и зябко, как в могиле. Поэтому я при первой возможности водила Кэйтлин на прогулки. У меня была старая мамина корзинка для пикника – в детстве я очень любила с ней играть и спасла от мамы, когда та решила ее выбросить. Замечательная плетеная корзинка на красной подкладке. Раньше к ней прилагался набор фарфоровых тарелок и металлических столовых приборов, но к тому времени, как я завладела ею, посуды почти не осталось. Однако я любила ее и такой. Мы с Кэйтлин брали бутерброды и бутылки с шипучкой и под палящим солнцем шли в парк. Идеальная мама, идеальная дочка и неидеальная корзинка для пикника.
Мне повезло, что Кэйтлин, как и я, любила читать. Она, бывало, гонялась по парку за утками или придумывала какую-нибудь игру – обычно одна, если не встречала школьных подруг; однако большую часть времени сидела рядом со мной и читала. У нее был «Гарри Поттер и Философский камень», а у меня – «Джейн Эйр».
Однажды, когда мы лежали под кедром, Кэйтлин отложила книгу и перекатилась набок.
– А о чем твоя книжка, мамочка? – спросила она.
– Об одной девушке, которая осиротела и осталась совсем одна. Когда она была в твоем возрасте, ее отправили в ужасную школу. Потом она подросла и устроилась гувернанткой в большой дом, полный страшных секретов.
– Там тоже есть магия?
– Пожалуй что есть. Только без волшебных палочек.
– Ты мне почитаешь? – спросила Кэйтлин, лежа на спине и глядя на ветви деревьев. Я была уверена, что она заскучает еще до конца главы и снова возьмется за Гарри Поттера или убежит на другой конец парка играть с подругами. Вышло иначе. Кэйтлин слушала, вглядываясь в темный купол над головой, словно видела, как среди них разворачивается действие книги.
Почти неделю мы приходили в парк, и я читала ей главу за главой под палящим июльским солнцем. И Кэйтлин слушала, то лежа, то сидя, а однажды сплела этот венок, который несколько коротких часов носила на голове, словно корону. Это были самые счастливые дни на моей памяти – книга, которую я любила с детства, пришлась по душе и моей дочери. Мрачная, запутанная история Джейн и Рочестера переплелись со светом и радостью того лета. День подошел к концу, я подняла с земли венок и вложила его в книгу.
