в зеркальной стене привлекает моё внимание. Мой взгляд сосредотачивается на уродливом синяке вокруг левого глаза. Порывистый всхлип застревает в горле, и я насильно его проглатываю. На секунду я не могу дышать. Вдруг я снова там. В ту ночь. Полностью ошеломлена, ошарашена болью от того, как кулак Перси ударил мне в лицо.
Меня никто никогда не бил.
Не важно, если это было случайно. Всё равно было чертовски больно. Я сказала всем в лагере, что случайно наткнулась на локоть Кенджи во время репетиции танца. Я сказала Шейну и Джиджи, когда увидела её на днях, что то же самое произошло в лагере, когда упала пирамида.
Я не знаю, почему я не могла просто сказать им правду.
Ты знаешь, почему.
Да. Знаю. По той же причине, по которой я не позвонила папе в ту же секунду, как это произошло, хотя каждый инстинкт в моём теле приказывал мне это сделать.
Каждый инстинкт, кроме одного — страха. В тот момент, когда кулак Перси соприкоснулся с моим лицом, сработал инстинкт бей или беги, и побег выиграл с большим отрывом. Я не могла ничего, кроме как бежать. Бежать от Перси, бежать от позора, бежать от желания позвонить отцу за помощью. Потому что папа заставил бы меня пойти в полицию, а это было последнее, чего я хотела в тот момент.
Я всё ещё не хочу. Я отказываюсь делать из этого большую проблему. И правда в том, что я его спровоцировала. Я действительно попыталась его толкнуть. Так какой смысл сообщать об этом в полицию, если, скорее всего, дело не пойдёт дальше неудобного допроса?
Я хочу забыть об этом унизительном инциденте. Всё кончено. Я не беспокоюсь, что Перси снова приблизится ко мне. Хотя он всю неделю присылает извинения в сообщениях, я ясно дала понять, что не хочу иметь с ним ничего общего. Я также сохранила каждое его сообщение, скриншоты которых хранятся в отдельной папке на моём телефоне.
Мои колени слишком дрожат, чтобы идти, поэтому я опускаюсь на длинную деревянную скамью и пролистываю эти сообщения сейчас.
Первое сообщение было отправлено менее чем через пять минут после того, как я в тот вечер вбежала в свою квартиру и побежала наверх прикладывать лёд к лицу.
Перси:
Диана, мне очень жаль. Это был несчастный случай. Я не хотел тебя ударить. Это была чисто инстинктивная реакция на то, что ты попыталась меня толкнуть.
Я:
Я попыталась толкнуть тебя, потому что ты схватил меня за руку. Ты не отпускал, когда я попросила отпустить — трижды.
Не СМЕЙ больше со мной связываться. НИКОГДА.
Перси:
Это был несчастный случай. Пожалуйста, поверь мне.
Когда я не отвечаю, его сообщения продолжают поступать. Они приходят ежедневно, наполненные оправданиями.
Перси:
Это была рефлекторная реакция. Полностью непреднамеренная.
Перси:
Ты в порядке?
Перси:
Я понимаю, почему ты злишься, но я действительно прошу прощения. Ты толкнула меня, и моя реакция была чисто инстинктивной.
Перси:
Я не хотел причинить тебе боль.
Перси:
Я не бью женщин.
Перси:
Ты знаешь, что это не то, какой я на самом деле.
Последнее сообщение — от меня к нему. Я недвусмысленно объясняю, что к чему.
Я:
Тебе нужно оставить меня в покое. Если не прекратишь, я пойду в полицию. Я сейчас очень серьёзно. Сейчас я заблокирую тебя, и не хочу, чтобы ты был в моей жизни. Прощай, Перси. Желаю тебе удачи. Иди к чёрту.
Я сдержала угрозу и заблокировала его. Не знаю, продолжал ли он писать после этого. Могу только предположить, что да. Но с моей стороны всё полностью закрыто.
Вместе со скриншотами я также следила за синяком. Я сделала фотографии в первую ночь и каждый день после этого. Не знаю, зачем. Я не планирую предъявлять обвинения. Я верю ему, когда он говорит, что не хотел этого делать, но я не могу стереть из памяти его глаза. В один ужасный момент его коричневые радужки были совершенно дикими. Хотя, возможно, это лишь подтверждает его защиту, что это был животный инстинкт защищаться, потому что он думал...
Что? Что ты была угрозой? Твой рост — 155 см, вес — 50 кг! Что ты могла с ним сделать?
Голос в моей голове прав, конечно. Но я всё равно его подавляю. Я не хочу об этом думать. Не хочу вспоминать Перси или это сюрреалистическое, чуждое ощущение страха, сжимающего моё горло.
Я заставляю себя подняться со скамьи и выйти из раздевалки. Я не могу прятаться здесь вечно. Не могу прятаться и в своей квартире, что я делала последние дни. И когда я иду по тротуару, уходя от школы, я даю себе обещание не позволить тому, что сделал Перси, превратить меня в то, чем я не являюсь. В трусиху и затворника. В неуравновешенного человека.
Когда мой телефон звонит у меня в руке, я инстинктивно вздрагиваю. К счастью, Перси не нашёл способа связаться со мной. Но это звонит мой отец, что, возможно, даже хуже. От меня ожидается, что я буду вести себя храбро, когда разговариваю с папой. Или, может быть, не ожидается; он не говорил об этом напрямую. Но развалиться перед отцом — не вариант. Я не помню, когда в последний раз плакала в его присутствии или показывала хоть крупицу уязвимости.
— Привет, малыш,— говорит он после того, как я отвечаю на звонок.
— Привет, удачное время. Я только что вышла из лагеря. Иду домой.
— Отлично. Хотел узнать, всё ли у тебя в порядке с температурой воды в душе.
— Да, всё супер.
— Как жизнь? Всё в порядке?
— Всё отлично.
— Ты уверена? — В его голосе слышна обеспокоенность. — Это не звучало очень убедительно.
Чёрт. Я пытаюсь говорить с более жизнерадостным тоном, но я не лучший лжец, поэтому выбираю полу-правду.
— В основном отлично,— поправляюсь я. — Перси всё ещё немного беспокоит меня.
— Твой бывший?
— Да. Он никак не поймёт, что я не хочу к нему возвращаться.
Отец смеётся. — Ну, я бы предложил избить его за тебя, но знаю, что ты сама прекрасно справишься.
— Ты прав. — Я слабо смеюсь. — Не волнуйся. Я уже
