носом в ладонь, вдохнула, выдохнула, и я почувствовал, как её тёплое дыхание щекотало кожу.
Впервые за этот год, за эту ночь, за всю эту кровавую кашу, которая называется моей жизнью, я почувствовал не голод, не ярость, не желание сломать. Я почувствовал… первые всполохи тревоги. Холодок под ложечкой. Сосущее чувство под ложечкой, от которого перехватывало горло.
Что, если однажды она проснётся и посмотрит на меня не с ненавистью, а с пустотой? Что я стану ей безразличен?
Эта мысль показалась страшнее, чем перспектива сдохнуть в перестрелке. Страшнее, чем потерять всё, что я нажил. Потому что без её ненависти — пусто. Без её огня — темно.
И в этот момент я понял, что готов убить любого, кто посмеет к ней прикоснуться.
Назар.
Выдохнул это имя сквозь зубы, и в голове снова вспыхнула картинка: его рука на её заднице. И поцелуи...
Словно упало забрало, отсекая здравый рассудок.
Я убью его.
Я представил, как держу его голову над унитазом, хрипящего, захлёбывающегося водой и собственной кровью. Как он скулит, когда я выбиваю ему зубы — те самые, которыми он улыбался на фотографии.
Эта картинка грела.
Перевёл взгляд на Василину.
Она спала, поджав ноги к животу — такая беззащитная. Уязвимая.
Её волосы разметались по подушке, ресницы отбрасывали тени на скулы, а губы приобретали вишнёвый оттенок. На белоснежной шее светился багровый засос, он бил контрастом, который завтра придётся прятать под фатой и платьем.
Я наклонился и вдохнул запах её кожи. Пот, секс, моя сперма, её кровь — этот коктейль ударил в голову сильнее виски, сильнее любого наркотика. Пьянил и дурманил одновременно.
На рефлексе поцеловал её плечо — там, где остался мой глубокий укус.
Василина понятия не имела, что со мной творилось, когда я увидел грёбаный снимок. Как рвал глотку стюардессе, требовал ещё виски. Как сидел в самолёте и стискивал подлокотник свирепо, что, блядь, пластик трещал.
Как в голове прокручивал варианты — убить Назара сразу или сначала пытать. Как вариант с пытками побеждал с огромным отрывом.
А потом я вошёл в её квартиру. Увидел свет в душевой. Услышал звук воды. Запах её геля для душа — какой-то сладкий, с нотками ванили.
Она вышла из душа. И пиздец, я потерял связь с реальностью.
Влажная, распаренная, в ёбаном халате, который провокационно прилип к телу.
Тонкий шёлк облепил грудь — налитую, с торчащими сосками, которые сквозь ткань просились мне в рот.
Обтянул талию — осиную, которую можно обхватить пальцами. Обозначил бёдра — круглые, мягкие, манящие. Между ног треугольник, угадывающийся сквозь мокрую материю.
Сетчаткой отсканировал каждую каплю воды, стекающей по ключицам, горлу, в ложбинке груди. Глаза испуганные, расширенные, но этот подбородок вздёрнут — гордая, Русанова. Даже когда боится — не сдаётся.
Меня повело. А член окаменел и заныл мгновенно, с первой секунды, как она появилась в проёме. Аж спазмами свело яйца, до желания разорвать этот чёртов халат зубами.
Но я хотел не просто трахнуть.
Я хотел сломать.
Стереть с её лица эту грёбаную независимость. Выжечь калёным железом память о том, как её лапал этот урод.
Поставить своё клеймо глубоко, чтобы никакой душ не смыл. Чтобы чувствовала меня под кожей.
Надо отдать должное Василине: она отчаянно боролась.
Умница. Смелая. Только глупая, раз бросилась бежать.
Она металась по кухне, кидалась вазами, стульями — адреналин зашкаливал, глаза горели диким огнём. Белое платье-халат развевалось, открывало ноги, мелькала тёмная полоска между бёдер. Красивая. И безбожно бешеная.
Я реально получал удовольствие. От её страха, от её попыток защититься, от этой дикой энергии, которая из неё выплёскивалась. Она не была тряпкой — и это заводило ещё сильнее.
А затем загнал её в ловушку и при желании мог бы отпустить. Мог бы сделать всё по-другому.
Но иного расклада не видел, да и желание отсутствовало.
Я хотел, чтобы она поняла: бесполезно. Всё бесполезно. От меня не убежать. Меня не остановить. Я — её приговор, её конец и начало.
Она кричала, вырывалась, царапалась — блядь, как красная тряпка для быка. Я чувствовал её ногти на своей коже, как они оставляют красные борозды, как под ними выступает кровь. Это было лучше любого наркотика — чувствовать, как она борется. Знать, что я всё равно сильнее.
Когда вошёл в неё в первый раз, услышав её крик боли — высокий, тонкий, разрывающий тишину, я понял, что ничего слаще в жизни не слышал.
Не потому что я садист. Нет.
Потому что в этом крике было всё: конец её девичеству, конец иллюзиям, конец надеждам, что она сможет уйти. Я сломал этот барьер. Вошёл туда, куда никто не входил. Оставил себя в ней так глубоко, что никакой другой мудак никогда этого не перебьёт.
Она плакала. В стонах выгибалась. Сжималась вокруг меня так сильно, что я чувствовал каждую складочку, каждый миллиметр её внутренностей.
А я вбивался снова и снова, чувствуя, как её кровь смешивается с моим потом, как её внутренние мышцы сжимаются, пытаясь сначала вытолкнуть, а потом принимая и сдаваясь.
Мы трахались на полу, на столешнице, на лестнице, в спальне.
И по хер на удобства. Просто брал — снова, и снова, и снова, как сумасшедший.
Никакой жалости. Никакой нежности. Только адская, первобытная похоть — вбить в неё себя.
Под утро я вышел на балкон.
Стоял голый, смотрел, как занимается рассвет, и курил. Пальцы дрожали. Не от холода. От перенапряжения. От того, что внутри всё ещё клокотало, требовало продолжения. Город внизу просыпался — загорались окна, ехали машины, люди начинали свой никчёмный день. А я стоял и чувствовал себя богом. Потому что там, в кровати, лежала она. Моя, Василина. Наконец-то моя.
Набрал лучшего врача в городе. Коротко и сухо дал указание:
— Приедешь в полдень по адресу, который сейчас скину. Осмотришь малышку без лишних вопросов. И привези таблетки.
