говоря, надо было прокапаться в больничке, но я одну капельницу сделал, прорыгался, обмотался бинтами и все, забыл обо всем, потому что важнее всего Яна. Ее благополучие. Ее здоровье.
Я хочу перевезти ее за границу, чтобы наверняка лечение прошло хорошо, и чтобы никаких новых негативных потрясений.
Но врачи против, так что пока что Яна будет тут.
В моем доме сейчас своеобразный штаб. Мне пришлось на это согласиться, особенно после своего прокола. Кто ж знал, что айтишник, который слил мне переписку, слил заодно и меня. Сыграл и вашим, и нашим и стал миллионером.
За это он уже ответил.
А отец ускорил все процессы, что были запущены мной. И не дал Верховцеву применить связи. Хотя какие еще связи могут быть, если он уже давно всем поперек горла встал, только люди боялись его трогать.
А когда есть за что — тронуть можно и даже нужно, в каком-то смысле и удобно, ч тоыб не вонял.
— Сын, у нас гости, — батя встречает меня у входа в хмуром настроении, и я пока вопросов не задаю.
В кабинете вижу нашего юриста Авдеева, который помогает топить Верховцева. Он и был тем, кто максимально ускорил расследование, чтобы взять уже ублюдка за яйца при полном параде. И именно благодаря ему удалось организовать для этого “Альфу”.
Мало иметь компромат, нужно еще уметь запустить из него дело, ведь очень многое может отсеиваться по причине того, что не имеет доказательной базы.
— Привет, Михалыч, — подмигиваю ему здоровым глазом и протягиваю руку.
Этот мужик всегда смурной, и всегда в идеальном костюме и рубашке. Скучный, но умный. Годков ему около тридцати пяти, но по манере поведения все шестьдесят.
— И вам не хворать, Алексей, — жмет руку и садится в кресло, запрокинув нога на ногу. — Я к вам с новостями, которые через пару часов могут попадут в СМИ.
— Надеюсь, приятные.
Авдеев смеется, а затем всматривается в меня с прищуром:
— Как посмотреть. Сегодня утром лечащий врач Петраковский на обходе обнаружил мертвого Верховцева Кирилла Эдуардовича в собственной палате, под которой дневала и ночевала охрана.
Какого, нахрен, черта происходит?
Мое лицо — непроницаемая маска, по которой не прочитать и не отследить совсем ничего. И только внутри такой компот варится, что самому страшно. И злоба, и воодушевление, и непонимание. Но внешне…
Внешне я гребанная непоколебимая скала.
— Что ж, земля ему стекловатой. Спасибо за новости, но благой эту весть назвать не могу. Я бы предпочел, чтобы он страдал и мучился, а не сдох в больнице в шикарных условиях.
— Как такое могло случиться? Туда допуск ограничен же, — батя вклинивается, и Авдеев переключается на него.
— Мне тоже интересно это узнать, но нет ничего невозможного, да? Особенно для семьи Давыдовых, как я погляжу, — хмыкает он.
Минутная пауза, и я уже отыграл свою партию:
— Не понял, о чем вы? — улыбаюсь уголками губ. — Вы очень плохого обо мне мнения, я чемпион, и у меня удар может голову в кисель превратить.
— Давайте не будем делать вид, что вы к этому не имеете никакого отношения. Когда я брался за это дело, я просил вас только об одном: работать в рамках закона. Убрать его вы могли и на первом этапе, зачем надо было тянуть резину и устраивать весь этот цирк? Зачем я столько времени угрохал на все эти документы, искал лазейки, как засадить его навсегда? Я всегда работаю по букве закона и от своих клиентов требую соответственно того же. Вы же пошли через голову, когда мы почти достигли финиша и скоро выйдем на слушание. В чем суть, поясните? Моя работа, надеюсь, будет оплачена с учетом оговоренного изначально, кстати говоря.
— Ваши обвинения кощунственны. Мы не имеем к убийству никакого отношения, — произносит уверенным тоном отец. На меня не смотрит, но я подозреваю, что он думает на меня!
Правда лишь в том, что я считаю этого ублюдка недостойным быстрой смерти. Я бы издевался над ним часами, с воплями и мольбами, чтобы я закончил. Но не так. Тихо и мирно? Серьезно?
— Вопрос в том, что дело будет закрыто. Правосудие не свершится. И я пока не знаю как, но в этом поучаствовала ваша семья. Надеюсь, вы не станете моими клиентами более. На этом наше сотрудничество считаю завершенным, — произносит он утробным голосом. — Оплату жду на расчетный счет в течение трех рабочих дней.
Он встает и уходит, как победитель.
А мой отец с подозрением рассматривает меня.
— Это не я, блять! Я топил за страдание, а не за быструю смерть.
— С чего решил, что быстрая?
— А ты думаешь, что он вопил часами, и никто не заметил? — прищуриваюсь и недовольно хмыкаю.
— Все это очень подозрительно.
Только и для меня это подозрительно, вот почему я сейчас не моргая смотрю на батю и кое-что подозреваю. Только доказательств у меня нет…
ЗА СУТКИ ДО УБИЙСТВА ВЕРХОВЦЕВА
ВОЗЛЕ ОФИСА ДАВЫДОВА-СТАРШЕГО
Мужчина в классическом пальто пересекал улицу с папкой в руках. Давыдов Владимир Андреевич весь был погружен в мысли, и совершенно не замечал человека, терпеливо наблюдавшего за ним со стороны.
Так продолжалось недолго, ведь незнакомец пошел наперерез.
И очень скоро двое мужчин столкнулись. Оба из разных миров, и их жизни не должны были соприкоснуться.
— Владимир Андреевич? — коротко обратился незнакомец к Давыдову.
Мужчина в длинном пальто недоверчиво окинул взглядом подошедшего. Это был седовласый мужчина лет на пять старше его самого, только выглядел он при этом хуже, потому что был как будто бы очень уставшим.
Иногда о таких людях говорят, что жизнь их потрепала.
Давыдов не должен был ни с кем встречаться сегодня и в ближайшее время, и потому решил перейти к сути.
— По какому вопросу?
— По личному.
— Запись через секретаря, извините, у меня много дел, — попытался отстраниться Владимир, но незнакомец схватил его за руку и проговорил медленно и четко:
— Этот вопрос можно обсуждать только в таком месте, где мы сейчас находимся. Где нет прослушек.
И тогда Давыдов напрягся, потому что разговор перестал его устраивать. А если его что-то не устраивало, он привык прерывать этот процесс.
— Я не понимаю, о чем вы, и понимать не собираюсь, — вырвав руку из захвата, Владимир направился в сторону своего офиса.
— Человек, которого пытается засадить ваш сын, не заслуживает топтать эту землю, я пришел сказать вам, что я лично позабочусь о том, чтобы он не вышел из больницы. Вы вызываете во мне глубокое уважение, и потому я решил уведомить вас об этом,
