причины, вроде того, что она была добрым человеком и мне нравилось проводить с ней время, но не думаю, что вы этого добиваетесь. Полагаю, вы хотите услышать, что я женился на своей жене, потому что с ней мой мир был просто лучше. Трава вокруг нее всегда была зеленее. А небо — синее.
— Ты решил связать себя узами с другим человеком только потому, что она делала небо синее?
С губ Барти срывается долгий, раздраженный вздох. Он ставит чашку с чаем на журнальный столик и подается ко мне, пригвоздив меня своим взглядом. — Я вижу, как вам трудно понять саму концепцию любви. Мы учимся на примерах. Но боюсь, те примеры, которые вам показывали в ранние годы, нанесли непоправимый ущерб.
Я встречаюсь с ним взглядом, безмолвно вызывая его снова поднять эту тему. За десять лет нашего знакомства я лишь однажды откровенничал с ним о своем детстве. Что едва не заставило его визжать от восторга. Он был уверен, что раскопал корень всех моих проблем. Проблем, которые, по его мнению, у меня вообще есть. Барти был вне себя от возбуждения при перспективе стать героем, исправить меня. Но очень быстро я дал ему понять, что не нуждаюсь в «починке», и навсегда закрыл эту тему.
Что не помешало ему время от времени пытаться вернуться к тому, что случилось почти тридцать лет назад. К инциденту, о котором я предпочел бы никогда больше не вспоминать. Но который даже сейчас сам лезет мне в голову.
Как и многие другие привилегированные дети элиты, я учился в одной из самых престижных школ-интернатов в Швейцарии. Для семьи с голубой кровью, вроде моей, не подходило ничего меньшего. Но древние титулы не всегда идут в комплекте с богатством. И на банковских счетах моего отца не было достаточно средств, чтобы позволить себе такие траты. Не то чтобы он признался в этом кому-либо. Статус и имидж были всем в его мире. Так что отец поддерживал видимость, хвастаясь перед всеми знакомыми богатством, которого у него на самом деле не было. Тем временем ему пришлось взять кредит, чтобы отправить меня в эту школу и сохранить лицо перед различными деловыми партнерами, чьи дети тоже там учились.
На первом году учебы, всего за пару недель до выпускных экзаменов, одной из самых известных бостонских банд пришла в голову идея срубить легких денег, похитив ребенка из богатой семьи. Благодаря громогласному, тошнотворному хвастовству моего отца и мании величия моей матери, они выбрали своей целью меня, хотя были семьи куда богаче нашей и цели гораздо ближе. Очевидно, они не удосужились навести справки.
Меня схватили прямо на улице во время поездки в соседнюю деревню. Запихнули на заднее сиденье минивэна и увезли в какую-то хижину в глуши Швейцарских Альп. В конце концов, когда стало очевидно, что мой отец не заплатит требуемый выкуп, меня хорошенько отделали, а затем выбросили на поляне в глухомани, предоставив самому себе, чтобы я сам искал дорогу к цивилизации.
— Почему ты так любишь ворошить это дерьмо? — Я закатываю глаза. — Это уже утомляет и не имеет никакого отношения к причине твоего присутствия здесь. Я выжил. Меня не преследуют кошмары об этом. Конец истории.
— Вас держали в заложниках два месяца! Похитители морили вас голодом и избивали до полусмерти, и все это время слали вашему отцу видео, где они вас пытают. И даже после этого он так и не заплатил выкуп!
— У него не было денег, Бартоломью. Чтобы их достать, ему пришлось бы продать все, что у него было, включая родовое поместье у озера Комо, которое принадлежало нашей семье поколениями. Но даже этого, вероятно, не хватило бы. Отцу пришлось бы расстаться с королевскими драгоценностями, которые его деду подарил итальянский король. С нашим наследием.
— Вы же были его единственным ребенком, ради бога!
— Потерянный ребенок приносит соболезнования. Потерянное наследие приносит позор. Он выбрал траур вместо бесчестья. Для человека его статуса я понимаю его выбор.
— А вы поступили бы так же? Выбрали бы процветание вместо жизни своего ребенка? Выбрали бы, по сути, собственную жизнь вместо его?
Я стискиваю зубы.
— Учитывая, что у меня никогда не будет детей, твой вопрос не имеет значения. Но ради этого гипотетического спора — да. Скорее всего, я сделал бы тот же выбор.
Мой ответ, наверное, ошеломляет его. Я никогда раньше не видел такого потрясенного выражения на его лице. Барти кажется по-настоящему шокированным.
— Вы реально чокнутый, Адриано. Гораздо сильнее, чем я думал.
— Ты так думаешь?
— Да. Полагаю, вы, пожалуй, самый безнадежный из всех моих пациентов.
— Ты был тюремным психиатром в тюрьме особо строгого режима, Барти. Большинство твоих пациентов были психами-убийцами. И давай не будем забывать про зверинец новых клиентов, которых ты набрал за последнее десятилетие.
— Именно это я и хочу сказать. — Он выдыхает. — Многие из них страдают психическими расстройствами, которые в значительной степени повлияли на их поступки. Вы же, с другой стороны, абсолютно вменяемы — с медицинской точки зрения, конечно, — и тем не менее ваши убеждения совершенно искажены. Ваши действия не поддаются никакой морали. Десятилетиями вами движет единственная цель — власть, и вы делали все, что считали необходимым для ее достижения. В том числе переступали через еще не остывшие трупы своих врагов. Да и вообще кого угодно, если они вставали у вас на пути.
— Спасибо за лестное резюме, но я пригласил тебя сюда не для того, чтобы обсуждать мои лучшие качества.
— Тогда какого хрена я здесь в такую рань, Адриано?
Я подхожу к панорамным окнам, выходящим на ухоженные угодья моего поместья.
— Я столкнулся с кое-чем. С чем-то, что делает мой мир не таким уж ужасным местом. С цветущим цветком, чей аромат затмевает смрад разложения. Это не продиктовано любовью или какой-то романтической чушью, но, можно сказать, она делает мое небо синее.
— Ясно. — Его тон осторожен. Док хорошо меня знает.
— Я знаю, что должен оставить этот цветок в покое, — продолжаю я. — Позволить ему цвести на свободе, незапятнанным. Пусть остается чистым и нетронутым. Не оскверненным такими, как я.
— Звучит разумно. Иногда лучшее, что можно сделать для природы, — это оставить ее в покое.
— Я знаю, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом.
— Нежным цветам нужен уход, чтобы цвести. Им нужна любовь, Адриано. Как вы можете предложить любовь, если не верите в ее существование? — Он сверлит меня взглядом. Знаю, что он понимает, о чем я умалчиваю. Кто этот цветок. — Оставьте эту девушку в покое.
