Мой грязный эксклюзив - Кэти Андрес

Господи, как же мне плохо.

Я осторожно переворачиваюсь на спину, и к горлу тут же подкатывает тяжелая, липкая тошнота. Слабость такая, что тяжело даже поднять руку. Мой организм, ошалевший от двойной гормональной нагрузки, решил отомстить мне по полной программе.

Но я терплю. Об абортах я больше не думаю — это табу. То отчаяние в кабинете врача было просто минутным помутнением, вспышкой слепой злости и обиды на Виктора, на себя, на весь мир. Меня отпустило в тот же вечер. Теперь у меня внутри две крошечные жизни, и я буду за них бороться, чего бы мне это ни стоило.

Единственное, что сейчас рвет душу — это Сонька. Через неделю ей уезжать на учебу, и она извелась вся. Плачет, говорит, что не может бросить меня в таком состоянии одну, грозится взять академ. Еле-еле вдвоем с Ритой ее успокоили. Ритка поклялась, что будет со мной нянчиться двадцать четыре на семь, переедет ко мне, если надо, и пылинки сдувать будет. Вроде убедили.

Телефон на тумбочке замолкает, чтобы через секунду зажужжать по новой.

Нервы не выдерживают. Я резким движением отбрасываю подушку, хватаю трубку и, даже не глядя на экран, рявкаю:

— Игорь, хватит мне названивать! И без тебя тошно!

На том конце повисает короткая пауза. А затем раздается тихий, до боли знакомый голос:

— Карочка…

Меня словно током бьет. Я мгновенно подскакиваю на кровати, забыв про тошноту и слабость. Сердце ухает куда-то в пятки.

— Это я, мама Вити, — мягко уточняет женщина на том конце провода.

— Да… я вас узнала, — выдыхаю я, чувствуя, как начинают дрожать пальцы.

— Карочка, как ты?

— Да хорошо, — вру на автомате, судорожно пытаясь собрать мысли в кучу. — Вы как?

— Да как-то не очень, — тяжело вздыхает Вера. — Ты извини меня, пожалуйста, за навязчивость, но я спать не могу. Карин… какой срок у тебя?

Я замолкаю. В горле встает плотный, колючий ком. Я не понимаю, как врать этой женщине. Она была ко мне так добра, так искренна. Да и не хочу я ей врать. Хватит с меня этой грязи.

— Такой, когда всё вокруг бесит и постоянно тошнит, — наконец выдавливаю я, пытаясь свести всё к горькой шутке.

Вера на том конце тихо, нервно смеется.

— А если в цифрах? — настаивает она, и в ее голосе слышится отчаянная мольба. — Ну не верю я, что ты могла вот так вот сына моего предать.

Меня прорывает. Горький, надломленный смешок сам вырывается из груди.

— Это он вам так сказал? — спрашиваю я, чувствуя, как от обиды начинают гореть глаза. — Что я такая дрянь, из койки в койку прыгаю? Очень по-мужски.

— Нет, Карин, он не говорил такого, — тут же горячо перебивает Вера. — Мы насели на него, давили всей семьей. А он со злости бросил, что ты к мужу вернулась и ребенка от него ждешь.

Я прикрываю глаза, стискивая телефон так, что пластик хрустит. Ребенка от мужа. Конечно. Ему так проще.

— Детей, — тихо, но твердо говорю я в трубку.

— Что?

— Я жду детей. Их двое Вера.

На том конце повисает звенящая, оглушительная тишина. А затем я слышу, как Вера судорожно втягивает воздух и громко, не сдерживаясь, всхлипывает.

* * *

— Да оставь ты меня уже в покое! — в сотый раз повторяю я, стоя в прихожей и сверху вниз глядя на мужчину, которого когда-то, как мне казалось, любила. — Игорь, вот что тебе от меня нужно?

— Да не могу я без тебя никак! — скулит он, елозя на коленях. — Всё из рук валится, ни есть, ни пить не могу. Бизнес в одно место катится!

Я не выдерживаю и нервно смеюсь.

— Ах, вот оно что… Работа! Игорь, да найми ты себе нормального финансиста, бухгалтера толкового найди, пусть он тебе дебет с кредитом сводит. А от меня отвали, ради бога.

Пытаюсь развернуться и уйти в комнату. Сил выяснять отношения больше нет, к тому же к горлу подкатывает предательская, тягучая тошнота. Мне бы прилечь, но бывший муж не отпускает — цепляется в мою руку мертвой хваткой.

— Карин… Я прощу тебе эту измену! Ну давай начнем всё сначала, а? Ну у нас же так хорошо всё было!

Я даже замираю от такой незамутненной наглости. Усмехаюсь, резко выдергивая свою руку из его пальцев.

— Простишь? Игорь, а я у тебя вообще просила прощения? Нет. С какого перепугу ты решил, что мне нужно твое снисхождение? Пошел отсюда вон, святоша недоделанный. И чтобы до тебя окончательно дошло, что никаких «нас» больше нет и не будет… — делаю глубокий вдох, глядя прямо в его жалкие, бегающие глаза. — Я беременна, Игорь.

Он застывает.

А я инстинктивно кладу ладонь на живот.

Вчера вечером я битый час проговорила по телефону с Верой.

Мы обе плакали, смеялись, и я слезно умоляла её пока ничего не говорить Вите. Я должна сделать это сама. Хочу увидеть его глаза в этот момент, хочу почувствовать его реакцию. Тем более, ждать осталось совсем недолго — скоро поеду в Москву, и моя тайна перестанет быть тайной.

— Б-беременна? — наконец выдавливает из себя бывший муж, бледнея на глазах. — От… от этого своего стриптизера?

— От мужчины, Игорь. От настоящего мужчины, — чеканя каждое слово, отвечаю, открывая перед ним входную дверь. — А теперь проваливай. Иначе я вызову полицию. Мне, знаешь ли, волноваться сейчас очень вредно.

Игорь, наконец, отмирает. Неуклюже поднимается с колен, пятясь задом к выходу. Лицо его покрывается красными пятнами, а в глазах вместо недавней мольбы вспыхивает бессильная злоба уязвленного эго.

Оказавшись за порогом, он кривится.

— Какой ребенок, Карина? Ты в своем уме? Тебе лет-то сколько! На паспорт свой давно смотрела? Ты же старая уже для пеленок! Решила молодухой притвориться? Да над тобой все ржать будут! Думаешь, этот твой малолетка с тобой останется, когда ты растолстеешь и обабишься в декрете? Да он сбежит от тебя через месяц! Найдет себе нормальную, молодую, без растяжек и морщин. А ты останешься одна, никому не нужная со своим выводком! И не смей потом ко мне приползать на коленях, я тебя обратно не приму!

Его яд льется грязным потоком, но удивительное дело — меня это больше не цепляет. Вообще. Никакой боли, никаких комплексов. Слова Игоря отскакивают от меня, как от бетонной стены. Я смотрю на этого жалкого, брызжущего слюной мужчину и чувствую только одно: безграничное облегчение от того,