всё ощутимее, наполняясь новыми, тёплыми смыслами – совместным смехом, случайными прикосновениями, долгими взглядами через стол.
И вот настала последняя ночь. Завтра утром – его обратный рейс. Вечер был тихим. Аврора, уставшая от долгой прогулки, заснула рано. Мы с Натаном сидели на террасе, завернувшись в один плед, слушали, как море откатывается от берега.
– Завтра уезжаю, – тихо сказал он, глядя в темноту, где угадывалась лишь белая полоса прибоя.
– Да, – прошептала я. Комок, знакомый и горький, снова подкатил к горлу. – Спасибо, что приехал. Это было… идеально.
Он повернулся ко мне. В лунном свете его черты казались резче, а глаза – глубже.
– Идеально, – согласился он. Его рука нашла мою под пледом и сжала её. – Я не хочу уезжать, Алина.
Его слова повисли в тёплом, влажном воздухе. Я не ответила. Не могла. Потому что ещё глубоко внутри было то горькое. Он мог во мне видеть Арину!
Он медленно поднялся, не отпуская моей руки.
– Пойдём? – спросил он, и в его голосе была не просьба, а тихая, уверенная необходимость.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести себя внутрь, по тёплым деревянным ступеням, мимо двери в комнату спящей Авроры, к моей спальне.
Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от остального мира. Здесь, в полумраке, где свет луны ложился серебристыми полосами на простыни, всё стало ещё острее, ещё реальнее. Мы стояли лицом к лицу, и дыхание его было тёплым на моих губах.
– Я не смог удержаться, – прошептал он, касаясь пальцами моей щеки. – Все эти дни… Видеть тебя такой. Счастливой, свободной, настоящей. Быть рядом. Это было и блаженство, и пытка.
– Я знаю, – выдохнула я, прижавшись лбом к его груди. Я слышала бешеный стук его сердца, совпадающий с ритмом моего. – Я тоже.
Больше слов не было. Они были не нужны. Его губы нашли мои в темноте – нежно, вопросительно сначала, а потом со всё нарастающей страстью, которая копилась все эти дни, все эти месяцы разлуки. Этот поцелуй был не как тогда, в прошлой жизни, порывистый и отчаянный. Он был медленным, осознанным, полным обещания и боли от предстоящей разлуки.
Одежда оказалась помехой, от которой мы избавились в темноте, помогая друг другу, и каждое прикосновение его рук – тёплых, сильных, чуть шершавых – прожигало кожу, заставляло вздрагивать. Мы упали на кровать, сплетаясь в объятиях, и на этот раз не было места ни страху, ни сомнениям, ни прошлому.
Это был не просто секс. Это было утверждение. Жажда, выстраданная и выношенная. Каждый вздох, каждый стон, каждое движение были разговором на языке, понятном только нам двоим. Он входил в меня медленно, давая привыкнуть, глядя в глаза, и в его взгляде я читала то же облегчение, ту же всепоглощающую потребность, что бушевала во мне.
Мы двигались в унисон с шумом прибоя за окном, то ускоряясь, то замирая, продлевая мгновение. Мир сузился до тёмной комнаты, до запаха его кожи. В тот момент, когда волна наслаждения накрыла нас обоих, синхронно, тихо, с сдавленным стоном, я поняла – это начало чего-то нового. Что-то, за что стоит бороться.
Он остался лежать рядом, тяжело дыша, его рука лежала на моём животе, ладонь прижимала меня к себе, будто боялся, что я растворюсь.
– Прости, – прошептал он в темноту.
– Не надо, – так же тихо ответила я, поворачиваясь к нему и целуя его в уголок губ. – Не надо извинений. Я хотела этого. Больше всего на свете.
Мы лежали, прислушиваясь к дыханию друг друга и к вечному рокоту океана, который теперь навсегда будет напоминать нам об этой ночи. Об этой неделе. О человеке, который пришёл с дождя и принёс с собой не просто воспоминания, а живое, трепетное настоящее. И хотя завтра ему предстояло уехать, что-то внутри говорило мне, что это не конец.
Утро было серым и прохладным, море злое и свинцовое, словно разделяло наше настроение. Натан собрал свои немногочисленные вещи в тишине, пока я готовила завтрак. Аврора, чувствуя напряжение, была непривычно тихой, лишь крепко обнимала его за ногу и спрашивала: «А ты ещё приедешь?»
«Обязательно, солнышко», – отвечал он, гладя её по голове, но его взгляд был прикован ко мне. В этом взгляде было столько невысказанного, что я едва могла дышать. Мы не успели поговорить ночью.
Он уехал на такси. Мы с Авой стояли на террасе и махали ему, пока машина не скрылась за поворотом. И когда она исчезла, внутри образовалась пустота, холодная и знакомая, будто вырвали кусок души, который только-только начал прирастать. Я хотела кричать «Останься!», бежать за ним, но ноги словно приросли к доскам террасы. Гордость? Страх? Да просто понимание, что у него там, в большом городе, своя жизнь, работа, обязательства. Нельзя же требовать, чтобы человек бросил всё ради нашего с Авой счастья.
Первый день прошёл в оцепенении. Второй – чуть легче. Мы с Авой пытались вернуться к привычному ритму, но всё казалось пресным. Даже море шумело как-то не так.
Мы переписывались. Короткие, будничные сообщения. «Долетел нормально». «Дождь». «Ава нарисовала тебе осьминога в сапогах». «Передай, что осьминогу сапоги к лицу». Каждая строчка была глотком воздуха и одновременно уколом. Это было связью, но это была и дистанция. Он – там, в своей реальности, я – здесь, в своей. И эти реальности, сблизившиеся на неделю, снова разошлись.
На третий день сообщений не было. Ни утром, ни днём. Я лихорадочно проверяла телефон, придумывала оправдания – занят, связь плохая, забыл зарядить. К вечеру сердце сжалось в холодный комок страха. Может, он одумался? Понял, что это была ошибка? Что я и правда лишь тень его прошлой страсти к Арине?
На четвёртый день я едва могла думать о чём-то другом. После садика Ава была капризной, небо хмурилось, и в доме, обычно таком уютном, стало невыносимо пусто. Я укладывала дочь спать, механически напевая колыбельную, и думала только об одном: что же мне делать с этой болью?
И тогда раздался стук. Тот же уверенный, негромкий стук, что и неделю назад. Сердце замерло, потом забилось с бешеной силой.
Но ноги сами понесли меня к двери. Я даже в глазок не посмотрела, отщёлкнула замок и распахнула её.
На пороге, залитый светом уличного фонаря, стоял он. Натан. В той же куртке, но без следов
