заливает его лицо ледяным молоком.
Сквозь глухую вату пробивается только пиканье монитора.
— …что? — сипло, шепотом. — Он моргает и переспрашивает: — От меня?
В глазах Матвея, в которые сейчас так внимательно вглядывается Марта, будто знает, что там ищет — страх. Неверие. Паника. И что-то еще.
Самое важное.
— Марта… блядь… — вдох. — Почему ты раньше не… Как?!
Снова вдох. Еще вдох. Еще вдох.
Надо выдохнуть, иначе огромное сердце в груди выломает ребра и разорвет его плоть в клочья.
— Мы же… Мы… Это не мое! Скажи! Ты сама сказала, что от другого!
— Это ты так решил.
Она слишком спокойна.
Бледная, слабая, но чересчур спокойна — и это взрывает его.
Матвей вскакивает с больничной кровати и бросается к окну — стремительно, будто собирается протаранить его и полететь — вниз или вверх — уже неважно.
У окна он резко разворачивается к Марте, и ей больше не видно выражение его лица и то, что в глубине глаз. Только черный силуэт.
— Ты меня, сука, решила поймать?! Как моя мать поймала отца? Думаешь, теперь я никуда не денусь? Буду растить твоего ублюдка?! Я же говорил, что не хочу детей! Я говорил!
В последних его словах больше отчаяния, чем злости.
Но от этого никому не легче.
— Никогда! — Матвей делает шаг к кровати, становится в ногах, вцепляясь побелевшими пальцами в спинку и сжимает ее со всей силы, резко встряхивая всю конструкцию. — Я лучше сдохну, чем повторю эту ебаную историю! Убери это. Слышишь?! Убери нахуй!
Выражение лица Марты совершенно не меняется.
Будто он молчит, а не орет так, что позвякивают стекла и гуляет под потолком эхо.
Может быть, он и правда молчит?
Может быть, ему надо сказать ей это громче?
ЕЩЕ ГРОМЧЕ!
— Марта… — он сжимает пальцы до онемения и произносит едва слышным шепотом. — Пожалуйста… Не делай этого. Пожалуйста. Не надо… Я не смогу. Я его сломаю. Как меня…
Он медленно разжимает пальцы и смотрит на смятый стальной поручень кровати.
Отступает назад, с ужасом глядя на него.
Дыхание срывается, но он как будто не замечает, что иногда просто не дышит, а спустя несколько секунд резко втягивает в себя воздух.
Матвей отступает шаг за шагом, пока не упирается спиной в стену, по которой сползает на пол.
— Я все испорчу… — бормочет он, глядя в одну точку. — Я не смогу. Не смогу. Он не заслуживает… Лучше бы меня… Не было.
Марта приподнимается на локтях, чтобы продолжать видеть его.
Она все еще удивительно спокойна.
Лишь чуть-чуть щурит глаза, глядя на то, как он переходит из одной стадии принятия в другую — абсолютно сам. Без ее помощи. Без помощи Алисы или психотерапевта.
— Ты неплохо справляешься, — негромко говорит она, когда Матвей поднимает на нее совершенно больные глаза. Воспаленные, будто он рыдал несколько часов. — И быстро.
— Мне надо поговорить… — Матвей с трудом разлепляет губы и выталкивает из себя слова с усилием. — С ней… с той женщиной, которая была на подкасте. У которой дочь.
— Зачем?
— Я должен понять… Что она делала, чтобы любить… ребенка. Я должен научиться… его любить.
— Тебе необязательно, — говорит Марта мягко, словно утешая его. — Ты можешь забыть.
— О чем?
— О том, что у тебя есть ребенок. Я ничего от тебя не хочу.
Матвей хмурится, не понимая, что она ему предлагает.
Совершенно не понимая.
— Он же мой, — говорит он неуверенно. — Ты сказала, что он мой. Он мой!
— Твой, твой… Если хочешь, — она утомленно падает обратно на подушки. — Но только учти, что я к нему не прилагаюсь.
— Какая разница?.. — Матвей пытается привстать, но ноги не держат, и он снова рушится на пол. — Он мой.
Марта молчит.
И он молчит.
Тишина плотная, набитая под завязку чувствами и смыслами, сквозь которые так просто не продраться. Нужно время. Очень много времени. Им обоим.
— Лера тебя убьет, — говорит Марта, глядя в больничный потолок.
— Почему? — вяло интересуется Матвей, откидывая голову назад и бьется затылком о стену до звезд в глазах.
Он прижимает ладонь к пульсирующей голове и наконец находит в себе силы подняться. Рубашка на нем насквозь мокрая от пота, но он вообще этого не замечает. Как и мятых в хлам брюк.
Он подходит к кровати и смотрит в глаза Марте.
Протягивает ей руку — и она протягивает в ответ свою.
— Думаю, — говорит она, переводя на него взгляд. — Она хотела ребенка.
— Нет. — Уверенно отвечает Матвей, но тут же с сомнением переспрашивает: — Нет же? Нет!
— Она тебя никогда не простит.
Матвей опускается на колени у кровати и целует ее пальцы, глядя в лицо Марты, не отрывая от нее взгляда. Что-то — что она искала в его глазах — появляется на поверхности черной воды и начинает сиять янтарным светом.
— Что дальше? — спрашивает Марта.
— Я не знаю, — отвечает Матвей.
Глава двадцать седьмая. Матвей. Мия
— Все, вали отсюда! Дальше я сама!
Матвей уже несколько часов парился в халате, шапочке и бахилах, чувствуя себя лишним и неуклюжим среди всех этих мониторов, капельниц и высокотехнологичных кроватей, у которых настроек положения тела было больше, чем в «Линкольн Континенталь».
Но он слишком удачно поймал момент слабости Марты и выцыганил у нее разрешение присутствовать на родах. Точнее — на схватках. Не дольше. И то — лишь потому, что он лично, сам, в одну каску занимался сравнением лучших роддомов, узнавал все подробности и цены и предоставил ей на выбор только лучшие из лучших.
— Ну вот нафига ты мне тут?
— Роды уже начались? — поинтересовался Матвей у врача, игнорируя ее возмущение.
— Раскрытие шесть сантиметров. Эпидуралку делаем? — тот, напротив, обращался только к Марте.
— Да!!!
— Сейчас придет анестезиолог.
Врач вышел, оставив ее наедине с Матвеем. Схватки шли уже довольно часто, и время от времени она выпадала из реальности, закрывая глаза и шумно дыша. Но потом возвращалась обратно и рычала на него, не теряя энтузиазма.
— Вот что ты тут делаешь? — раздраженно спросила его Марта. — Даже девчонки ушли, когда я попросила.
Весь ее феминистический табор действительно тусил рядом
